Книга Над темной водой, страница 148 – Алексей Макеев, Николай Леонов

Гуров наблюдал за ее истерикой с холодной, аналитической отстраненностью. Его внутренний голос работал четко: вот она, идеальная ловушка. Цифровой след был безупречен технически, но психологически — абсурден. Настоящий преступник, даже самый глупый, инстинктивно боится оставлять такие прямые улики. Тут же был расчет: создать настолько явную видимость вины, что любое отрицание будет выглядеть беспомощной ложью. Алгоритм следствия, получая такие данные, обязан был сработать — задержать, изолировать, предъявить обвинение. И тогда настоящее расследование бы остановилось. Но алгоритм не учитывал человеческую иррациональность. Не учитывал, что паника невиновного отличается от страха виновного. И не учитывал Гурова, который видел в этой идеальной цифровой картинке самую большую ложь.

— Анна Сергеевна, успокойтесь, — сказал Крячко, но в его голосе не было успокаивающих ноток. Был жесткий, профессиональный напор. — Вы признаете, что хотели насолить Олегу Верещагину. Признаете наличие личного конфликта. Экспертиза подтверждает, что с вашего телефона искали информацию, связанную с его убийством. Объясните это противоречие.

Анна заломила руки, ее плечи затряслись. Она плакала, но не тихо, а с надрывом, с ощущением абсолютной, беспросветной беды.

— Конфликт был! Да! Он унизил меня при всех! Сказал, что я бездарность, что на моем месте любая… любая проститутка справилась бы лучше. Я ненавидела его в тот момент! Думала… думала как-то отомстить. Испортить его выступление. Подсыпать что-то невкусное в соус. Вызвать расстройство желудка у гостей. ЧТО-ТО ТАКОЕ! Но не убивать! Я заглядывала в интернет на работе, да, искала… «что положить в еду, чтобы было противно». «Сильный слабительный эффект». Но не это! Не яды и не токсины! Этого я не гуглила! Клянусь!

Она задыхалась, слезы текли по щекам, смывая последние следы косметики. Гуров не отводил взгляда. Он видел не актерскую игру, а животное отчаяние. Страх не перед наказанием, а перед непостижимым злом, которое влезло в ее жизнь и подставило ее. Это был ключевой момент. Преступник, даже раскаиваясь, всегда пытается минимизировать свою вину, найти оправдание, свалить часть ответственности. Здесь же было полное, тотальное отрицание самой сути обвинения.

Крячко, следуя протоколу, уточнил:

— Ваши поисковые запросы, которые вы признаете, также фиксировались в логах. Они идут вперемешку. Но ключевые — про «Эпсилон-12», про анафилактический шок — имеют четкие временные метки, когда вы, по вашим же словам, были на работе и телефон был при вас. Как вы объясните, что они сделаны с того же устройства, в той же сети, но вы их «не помните»?

— Не знаю! — вскрикнула Анна, ударив кулаком по столу. — Может, кто-то взял мой телефон, когда я отошла? На секунду! Или… я не знаю! Может, это можно сделать как-то по-другому? Через Wi-Fi? Вы же эксперты! Должны понять!

Гуров слушал и видел перед собой не подозреваемую, а живое доказательство чужого замысла. Его интуиция, та самая способность видеть системные аномалии, получила подтверждение. Алгоритм, представленный безупречным отчетом Маркелова, кричал: «Виновна!» Но человеческая реакция Анны, ее абсолютная, неконтролируемая искренность ломала этот алгоритм. Настоящий убийца, даже в панике, сохраняет какую-то долю расчета, самосохранения. Здесь же был чистый, незамутненный ужас перед несправедливостью. Гуров понял, что допрос достиг цели. Он не выбивал признание в убийстве. Он добивался признания в том, что она — пешка. И это признание было сейчас написано на ее лице крупными, невидимыми буквами. Осталось только получить материальное подтверждение.