Книга Птицеферма, страница 109 – Татьяна Солодкова

Не ожидала, что он вернется раньше меня. А Пересмешник, похоже, не ждал моего внезапного возвращения в комнату. Он резко убирает руку от бока и выпрямляется, натягивая на лицо улыбку. То, что она фальшивая, чую с порога.

Я тоже – не лучше: пытаюсь дышать через раз, чтобы успокоить сердцебиение и не разрыдаться. Почему-то хочется броситься к нему и немедленно рассказать обо всем. Пожаловаться. Никогда, ни разу за два года у меня не возникало желания переложить на кого-то свои проблемы. Совсем с ума сошла.

— Ребра? – интересуюсь, войдя и притворив за собой дверь. Не собираюсь делать вид, что ничего не заметила.

— Я уже выпил болеутоляющее, – бодро рапортует мой сожитель. – Сейчас пройдет.

Ладно, не буду спрашивать, как он нашел место, куда я положила оставшиеся медикаменты. Вроде бы оба раза, когда я прятала и доставала их из своего тайника, Пересмешник спал.

— На голодный желудок? – срывается с моего языка прежде, чем я успеваю спохватиться. Тоже мне нашлась заботливая мамаша.

Пересмешник думает так же, усмехается.

— Госпожа доктор, признаю: был не прав, – пытается свести все к шутке, но не получается – я в слишком дурном настроении.

— Это не мое дело, – отзываюсь, наконец сказав что-то правильное.

Прохожу к шкафу.

Нужно достать платье и переодеться, чтобы скрыть следы, оставшиеся от пальцев Филина на моей груди. Вопрос: как это сделать при Пересмешнике? Закрыться в шкафу?

— Все нормально? – На этот раз мужчина спрашивает серьезно.

Так, мы это уже проходили: я психую возле шкафа, он – стоит у меня за спиной. Не хватало еще, как в прошлый раз, стукнуться о дверцу и улететь в прошлое.

— Нормально, – отвечаю как можно спокойнее. Я расклеилась – вот что. Надо немедленно брать себя в руки и отключать эмоции.

— Мне показалось, ты плакала.

Не плакала. Только собиралась. И он мне помешал. Оно и к лучшему – нечего сидеть и рыдать, как дура. Слезами горю не поможешь. Да и не горе со мной случилось, в общем-то. Унижение и физическая боль – ерунда, остыну и думать забуду.

— Нет, – отмахиваюсь, не оборачиваясь. А сама понимаю, что копаюсь в шкафу чересчур долго. Вот оно, платье, лежит посреди пустой полки – сложно не заметить с первого взгляда. – Просто устала. Может, грязь в глаза попала.

— В оба?

— Почему бы и нет? – на этот раз огрызаюсь.

Что за допросы? Впрочем, и сама не лучше, с ребрами и лекарствами. Мы чужие люди, и нечего лезть туда, куда не просят. Это касается обоих.

И все же интересно: Пересмешник с первого взгляда заметил у меня покрасневшие глаза и не обратил внимания на синяк на груди. Пингвин бы увидел только грудь, ну, может быть, еще ноги. Пересмешник всегда смотрит прежде всего в лицо.

Решаю, что прятаться в шкафу все же глупо.

— Отвернись, – прошу. – Мне нужно переодеться.

Если откажется – черт с ним. Разденусь прямо здесь. На Пандоре быстро теряешь стеснение. Как и чувство собственного достоинства. Но поврежденную грудь хотелось бы скрыть. Что там у меня сзади, если что? Шрамы на спине Пересмешник уже видел. Сегодняшний удар по ягодице вряд ли оставил следы.

Стою, бездумно смотря в темноту шкафа, жду ответа.

— Отвернусь, – обещает сожитель. – Могу даже выйти.

— Отлично, – не сдерживаюсь. Если он выйдет, это будет просто чудесно.

— Через минуту.