Книга Птицеферма, страница 108 – Татьяна Солодкова

«Я справлюсь», «я готова» – так ты говорила полковнику? Так получай, получай сполна и не жалуйся. Ты же смелая, ты же ругала своего напарника за то, что он пытался тебя защитить…

Филин снова заходит спереди, смотрит оценивающе. Окна распахнуты, прохладный ветер проникает в кабинет, обдувает мое обнаженное тело; соски стоят. На них Глава и задерживает свой взгляд.

— Изнасилуешь? – спрашиваю голосом, лишенным эмоций.

Мне не страшно, я не в панике и не в истерике. Просто тошно. Разве что сердце колотится чересчур быстро – не поможет, нужно успокоиться.

Филин кривится.

— Надо бы, – отвечает. Снова проходится взглядом по моему телу. – Но я не извращенец, на такую тощую у меня не встанет и после месяца воздержания.

Это значит?..

Не успею додумать. Филин резко шагает вперед и накрывает своей ладонью мою грудь. Вздрагиваю, но не двигаюсь с места. А он с силой сжимает пальцы, так сильно, что кожа под ними багровеет. Больно ужасно. Не двигаюсь.

— Учти, – доверительно понижает голос, склоняясь к моему уху, – как запретил групповые изнасилования, так и разрешу. – Пальцы сжимаются еще крепче; до крови прикусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы не закричать. – У меня на тебя не стоит, но у нас найдется еще других десяток желающих. Отдам тебя им. Всем сразу. И дело с концом. Ты в моей власти, поняла? – встряхивает меня за грудь.

На глаза от боли наворачиваются слезы.

— Поня… ла, – шепчу.

— То-то же. – Глава разжимает хватку, с омерзением на лице вытирает ладонь о штаны. – Одевайся.

Кровоток восстанавливается с жуткой болью. Моя левая грудь пульсирует.

Хватаю сарафан с пола, натягиваю, стараясь скрыть дрожь рук. Выходит паршиво.

— Будешь мне докладывать о каждой подозрительной фразе Пересмешника, – продолжает Филин. – О любой отлучке в неположенное время. Даже о косом взгляде в мою сторону. Иначе ты знаешь, что тебя ждет. Розги покажутся тебе мелочью в сравнении с тем, что получишь, если ослушаешься. Поняла?

— Поняла.

— Тогда пошла вон. И если скажешь Пересмешнику…

Не дослушиваю.

Выскальзываю за дверь.

Глаза печет до рези.

Лить слезы нет смысла. Всего лишь новое унижение – не более. Здесь, на Пандоре, я терпела вещи и пострашнее. Но все равно разреветься хочется неимоверно.

Лечу по коридору, толком не разбирая дороги. До ужина еще есть время. Успею закрыться в комнате и прийти в себя. Глава мне точно не спустит с рук, если не появлюсь на ужине в срок. Просто чудо, что он закрыл глаза на то, что я не пришла вчера. Сегодня подобного снисхождения я не получу. Вообще не получу – мне ясно указали мое место, и, если я хочу выжить, мне следует проглотить и это и не высовываться.

Уже у самой двери в свою комнату опускаю взгляд на грудь: у сарафана достаточно вольный вырез, и в нем отчетливо виднеется наливающийся фиолетовым отек. Значит, в ближайшее время мне придется носить более закрытое платье. Проблема в том, что из летнего у меня есть лишь оно и этот сарафан. Со стиркой будут проблемы…

Грудь болит и будто горит. Хочется приложить к коже что-нибудь холодное. Но о льде летом на Пандоре можно только мечтать. Ничего, перетерплю.

Сцепляю зубы и толкаю дверь в комнату.

Пересмешник стоит у окна, одной ладонью опирается на подоконник, вторая прижата к боку, на лице – озабоченное выражение. Тут же обращаю внимание, что он успел ополоснуться после рудника: волосы влажные и в беспорядке, а еще на нем свежая футболка, которую я только сегодня выстирала и оставила на стуле дожидаться своего хозяина.