Книга Кавказец. Он ненавидит меня, а я..., страница 67 – Ксюша Иванова

Приподняв её голову, вытаскиваю из-под неё подушку. И засовываю под ягодицы, не расстыковываясь.

— Что ты делаешь? — с интересом.

— Делаю нам ещё приятнее... - произношу свои последние ещё связные слова.

Потом еще что-то шепчу в процессе, но уже и сам на понимаю, что.

Чувствую, как она подаётся навстречу каждому толчку, как обнимает, как целует меня.

Это точно не насилие. Абсолютно точно.

Приподнявшись смотрю на неё. На то, как оглушающе красиво смотрится место, где мы состыкованы. Глохну от гудящего в ушах пульса.

Я уже вот сейчас... кончу...

И презервативы же где-то есть!

Но чтобы надеть, нужно заставить себя из неё выйти. А я этого физически уже на могу.

Трогаю пальцами там, где недавно целовал, выписываю восьмерки на влажной шелковой плоти, медленно скользя членом. И сначала она замирает, а потом... Буквально сразу же...

Её бедра начинают дрожать, а внутренние мышцы сжимаются! Ахнув, выгибается, погружая меня очень глубоко в себя. Ноготки чувствительно распарывают мое бедро.

И меня, словно кипятком ошпаривает понимание, что она сейчас кончает со мной!

Забыв обо всем на свете, ускоряюсь, вбиваясь в неё изо всех сил и не жалея больше. И едва успеваю выйти, кончив, как вчера на живот...

Падаю рядом.

Какое счастье, что еще ночь. И у нас есть время...

Сплин. Выхода нет

Я позволяю себе впасть в принудительную амнезию.

Такая бывает у людей вообще?

Нет?

Ну, а у меня, оказывается, бывает.

Всего-то на эту ночь я насильно выпихиваю из своей памяти всё плохое, что было между нами.

То есть, получается, почти всё.

У него, похоже, с памятью тоже случается что-то подобное.

Потому что этот отвратительный, злой, противный Гад неожиданно становится совсем-совсем другим!

Я даже подумать не могла, что он способен не только хмуриться и создавать проблемы, но и... просто разговаривать. Просто смеяться. Просто обнимать и целовать бесконечно, как будто не может не обнимать и не целовать.

И я позволяю себе тоже гладить и целовать.

И даже больше. Я позволяю себе получать нелогичное, невозможное удовольствие от каждого прикосновения к нему! От звука его голоса в темноте. От его запаха. От того, какой он горячий там, под нашим одним на двоих одеялом...

Я позволяю себе забыть о том, какая я невозможная идиотка. Это я обязательно вспомню завтра.

Целую его в плечо, пока он рассказывает:

— И вот кто-то из пацанов узнал, что если кинуть зажженную петарду в унитаз и сразу накрыть крышкой, то поднимется фонтан чуть ли не до потолка...

— Только не говори, что ты попробовал! — смеюсь, приподнимаясь на одном локте, чтобы посмотреть в его лицо.

В комнате темно, но глаза привыкли и я вижу очертания его лица.

— Я в двенадцать обожал всякие эксперименты. Карбид в бутылках с водой, шифер в костёр, марганцовка с магниевой стружкой...

— О, Боже! Набор юного химика!

— Это, кстати, было очень опасно. Только кто же в таком возрасте верит в опасность? Но взрывать мы решили не у меня дома — отец бы убил. А у бабули. В общем унитаз подпрыгнул и раскололся надвое. Мы не...

Я забываю о том, что мы раздеты.

А он, видимо, нет.

Прервавшись на полуслове, тянется рукой к моей груди. Пальцем обводит сосок. Замираю, ощущая как он съеживается под этим прикосновением и становится похожим на камешек.