Книга Любовь не спрашивает. Часть 1, страница 5 – Элен Бергман

По полу, устланному свежим тростником и вереском, разносился запах хвои, жареного мяса и пряного эля. За длинными столами сидели гости — танны, ярлы, монахи, купцы, послы чужих земель. Звенели кубки, глухо ударяли ножи о доски, и над всем этим стоял живой, тёплый гул праздника.

Под этим знаменем, в массивном кресле, больше похожем на трон, восседал сам Амлайб Мак Гилле-Бригте — живое воплощение своего герба. Его фигура, задрапированная в тяжёлые меха и тёмный шёлк, оставалась неподвижной, но в этой неподвижности чувствовалась пружина, готовая распрямиться в мгновение ока.

Лицо его, сухое и бледное, казалось маской, высеченной из слоновой кости, на которой время не осмелилось оставить глубоких следов, кроме тонких морщинок у углов губ, похожих на шрамы от вечной, едва заметной усмешки. Его глаза, холодные и непроницаемые, не следили за гостями — они словно обволакивали зал, проникая в мысли каждого, кто стоял перед ним. В его жестах не было рыцарской порывистости или грубой силы воина; в них сквозила расчётливая грация хищника, который точно знает: яд в его словах разит вернее, чем сталь, а терпение — самое острое оружие в его арсенале.

По правую руку от повелителя, подобно хрупкому весеннему цветку среди суровых камней Гэллоуэя, сидела его дочь — виновница торжества. В её шестнадцати годах таилось то дивное безвременье, когда детство уже сделало шаг назад, а судьба ещё не успела обнажить свои острые клинки. Лицо её хранило нежную, трогательную припухлость, напоминавшую о недавних играх в саду, но в изгибе губ и осанке уже проступала та обольстительная грация, что обещала со временем превратить её в самый лакомый и желанный кусочек для любого из принцев Севера.

Её глаза, глубокие и чистые, впитали в себя переменчивую палитру высокого неба и бездонную синеву голубого озера. Но истинным сокровищем были волосы — густые пряди цвета червонного золота с явной рыжинкой, в которых, казалось, само солнце затеяло бесконечную игру. Убранные простым серебряным обручем, они сияли в свете факелов, оттеняя белизну кожи. На шее девушки покоилась лишь тонкая цепь с древним крестом — скромным и строгим, как сама вера предков, подчеркивающим её чистоту перед лицом мира, полного коварства и змеиных интриг.

— Сегодня, — произнёс лорд, поднимая кубок, — мой дом открыт каждому, кто пришёл с миром. Пусть этот пир запомнится так же долго, как стоят эти стены.

Ответом ему был гул одобрения и звон металла.

Слуги вносили блюда нескончаемой вереницей, и аромат пиршества кружил голову сильнее старого эля. В центре стола на огромных блюдах дымилась золотистая оленина, политая густым, кисло-сладким соусом из томлёной брусники и лесных ягод. Рядом возлежал кабан, чье нежное мясо пропиталось ароматом печёных яблок и сладкого лука, а бока лоснились от жара печи.

Воздух полнился терпким духом лосося, копчёного на медленном торфяном дыму до янтарного блеска, и тёплой сладостью ячменных лепешек, еще хранивших жар камней. Горки острого домашнего сыра соседствовали с глубокими чашами густой похлёбки, щедро приправленной пряными травами Альбы. Тяжелые кубки наполняли тёмным, тягучим элем с плотной пеной и мёдом, который томился в погребах всю долгую зиму, обретая крепость и благородную горчинку лесного ореха.