Книга Любовь не спрашивает. Часть 1, страница 3 – Элен Бергман

Но сегодня, ещё не дойдя до двери, Мойра замедлила шаг.

Сквозь массивные дубовые створки, окованные потемневшим железом, пробивались голоса — резкие, лишённые привычного утреннего спокойствия, они рвали тишину коридора, точно не вовремя начавшийся шторм. Незнакомец говорил с яростным нетерпением, его слова едва не срывались в открытый гнев, вибрируя от скрытой угрозы. Отец отвечал ему короткими ледяными фразами, и в этом стальном холоде Мойра узнавала ту самую непреклонность, перед которой склонялись и верные вассалы, и заклятые враги.

Она замерла, невольно коснувшись ладонью шершавой стены. Любопытство никогда не было её пороком, и Мойра не привыкла ловить чужие тайны за закрытыми дверями, но в это утро невидимая сила удержала её на месте. Напряжение, витающее в воздухе, казалось почти осязаемым, а тон этого разговора был слишком недобрым, слишком опасным для мирных покоев Гэллоуэя — в нём слышался лязг невидимого оружия, которое вот-вот должно было выйти из ножен.

— Ты слишком долго откладываешь, — говорил незнакомый голос, хрипловатый, с примесью моря. — Девушка уже в возрасте, о котором знают все. И в Норвегии, и в Дублине.

— Моя дочь — не товар, — резко ответил Амлайб. — И уж точно не разменная монета для чужих амбиций.

— Ты правишь землями, а не песнями бардов, — не унимался гость. — Союз, скреплённый браком, надёжнее любой клятвы. Ты сам это знаешь.

Мойра затаила дыхание. Сердце ударило сильнее, и холод коридора вдруг стал ощутимее.

— Я знаю истинную цену союзам, — произнёс отец, и в его голосе, обычно твёрдом, как гранит этих гор, внезапно прорезалась вековая усталость. — Но я знаю и цену крови, пролитой за эту землю. Моя дочь — плоть от плоти Гэллоуэя, она впитала его туманы и его волю. Я не отдам её тому, кто в ослеплении своей жадности видит в ней лишь золотой ключ к моим гаваням.

Он сделал паузу, и следующее его слово пало в тишину кабинета, точно королевская печать на расплавленный воск:

— И всем известно: её сын, плод её чрева, станет моим наследником. Он примет мой меч и встанет во главе кланов, как единственный законный повелитель Гэллоуэя. На этом мой сказ окончен.

— Тогда будь готов к тому, что другие увидят в этом отказ, — последовал ответ. — А отказ — это тоже выбор. И всё же, мой брат — это хорошая партия, подумай, я даю тебе время, но не долго.

На мгновение тишина заполнила коридор, став почти осязаемой. Перед внутренним взором Мойры ясно предстало святилище отцовской власти: массивный стол, погребённый под лавиной пергаментных свитков, грубые кожаные ремни с тяжёлыми оттисками сургучных печатей и бронзовая лампа, чей неровный свет дрожал на суровых каменных стенах. В очаге, устало потрескивая, тлели вишнёвые дрова, а над всем этим высилась фигура отца — неподвижная, с прямой спиной, словно он сам был высечен из того же векового камня, на котором стоял этот замок.

— Я сделал свой выбор давно, — тихо сказал Амлайб. — И не позволю решать судьбу моей дочери за моей спиной. А что до твоего брата, то о нём ходит дурная слава. Не такого мужа я хочу своей единственной дочери.

Мойра отступила на шаг, прижав ладонь к холодной стене. Теперь она знала: разговор шёл о ней. О её возрасте, её будущем, её месте в тех самых соглашениях, которые она привыкла считать лишь строками на пергаменте.