Книга Берсерка, страница 191 – Наталья Петренко

Двадцать лет назад чернокосая красавица Гуннхильд, дочь Торварда, расторгла их брачный сговор. Так и сказала отцу: люблю, мол, другого, Рагнара Рагнарссона. Станешь неволить меня – утоплюсь, и будешь ты, отец, до смерти в шуме морских волн слышать рыдания и горькие стоны. Торвард оказался мягкотел, пошел на поводу у старшей дочери, любил ее без памяти. Он отдал Сигвату почти все, что имел, в уплату за порушенный договор. Сигват распорядился вирой с толком и пользой, пустил в оборот. А когда забогател, женился на второй дочери Торварда, юной и золотоволосой, поселился рядом с Винтерхеймом.

Гуннхильд снилась ему каждую ночь. Приходила, сияла ясными очами, дразнила и смеялась. Сигват протягивал руку – и видение исчезало. Часто снился Рагнар – вместе с Гуннхильд, конечно же. Она улыбалась ему, любила его, отдавалась ему. Жарко, жадно, страстно.

Не Сигвату.

Когда у купца родилась первая дочь, малышка Мерет, со светящейся, как жемчуг, матовой кожей, он отправился к лесной ведьме просить избавления от наваждения. Старуха Кольгримма от денег отказалась, равнодушно бросила туго набитый кошель на пол. С Сигвата взяли иную плату: он возлег с дочерью Кольгриммы, молчаливой бледной красавицей с горящими глазами. Они потом встретились еще несколько раз в лесу. Своего имени девушка не назвала, они обменялись едва ли десятком слов.

Сосущая тоска постепенно покидала сердце ярла Сигвата, проклятая Гуннхильд больше не тревожила его по ночам. Но купец ничего не забыл и не простил.

Ветреной ночью на излете весны бледная дочь Кольгриммы явилась к нему во двор, неслышной поступью пройдя мимо охраны. Вошла в длинный дом, наклонилась над колыбелью, где лежала малышка Мерет.

На рассвете все проснулись от дикого вопля: кормилица заходилась криком, указывая на ребенка, и рвала на себе волосы. Холодея от недоброго предчувствия, Сигват примчался, позабыв обуться, и оторопел: в просторной резной колыбели лежало два младенца. Мерет, его прелестная жемчужина, и мальчик с янтарными глазами.

Рансу тоже связали по рукам и ногам, бросили в трюм вместе со скованной Торвейг. Финка подкатилась к подруге, положила голову ей на плечо. В трюме было темно и мокро, воняло тухлым.

— Торвейг, ну…

Берсерка ответила пустым, ничего не выражающим взором, тяжело вздохнула.

— Рагнар жив, – тихо молвила Рансу. – Только я не могу его увидеть. Может, оттого, что я плохая шаманка, слабая.

Торвейг приподнялась на локте, цепи звякнули.

— Я тебе не верю, Рансу. Всегда верила, а сейчас… зря ты не убежала.

Маленькая финка подтянула колени к груди.

— Без тебя никуда не уйду, – повторила она.

Наверху раздались громкие голоса, потом девушки услышали взрыв смеха. Негромко скрипнула лестница. Кто-то стоял и внимательно разглядывал пленниц.

— Чего надо? – буркнула Торвейг.

— Ну здравствуй, невеста, – долетело в ответ. – Вот уж не думал не гадал.

Звонкий молодой голос. Торвейг казалось, что в темноте глаза вошедшего светятся, как у хищника.

— Это я отрубил руку твоему брату Виглафу, – продолжал Рунольв. – А потом он замерз в лесу.

— Мой брат… – начала было Торвейг, но финка Рансу перебила ее. Наверное, впервые в жизни.

— …обретается сейчас в небесном чертоге Одина, – закончила девушка. Маленькая ладошка замкнула уста берсерки: молчи.