Книга Берсерка, страница 152 – Наталья Петренко

Несколько искр попало на рыжую шкуру, медведица взревела. Храбрая девка сделала шаг вперед, отпугнуть зверя… Терпеть это было никак невозможно. Миг – и Чеслава покатилась по траве, сбитая с ног ударом могучей лапы. Да так и осталась лежать.

Отава выпустила из рук новехонькую глиняную кружку с узором, до краев полную горячим сбитнем. Пригода всплеснула руками, бросилась сметать осколки. Сидевший в углу Белояр поднял голову от работы, но ничего не сказал.

— Старею, должно. – Отава попыталась улыбнуться. Глубоко под ребрами вдруг закололо, стало не хватать воздуха. Она вытерла вспотевший лоб.

— Где там. – Пригода протянула ей другую чашу. – Годы тебя, Отавушка, не скоро еще догонят. Так вот, а мой бирюк и на порог его не пустил, – продолжила она свой рассказ, – а урманин тот, видать, тоже кузнечит…

— И не пущу. Еще раз явится, ребра пересчитаю, – мрачно заявил Белояр. – Нам этаких гостей не надобно.

Про себя Пригода полагала, что еще неизвестно, у кого первого ребра затрещат, но промолчала. Ишь ты, расслышал.

— Пойду я. – Отава поднялась. – Томно мне, неспокойно. Чеську искать пойду. Они в лес наладились.

— С Калиной?! – Пригода тоже вскочила, отбросила косы за спину.

— Я думала, ты знаешь. – Отава постучала себя по груди.

Белояр тоже поднялся, снял со стены короткое копье с широким наконечником.

Торгрим вылетел на поляну, увидел девушку. Медведица развернулась рывком, щелкнула зубами. Дым разъедал глаза, но чуяла нового противника она безошибочно. Кузнец схватился было за нож, зашарил по поясу… он был безоружен. Даже ножны из прочной вощеной кожи исчезли.

Боевой урманский нож лесунки потом принесут на порог затерянной в чащобе избушки. Высокая косатая женщина откроет дверь. Вместо того чтобы похвалить – проучили, мол, урманина, незачем в купальскую ночь по нашей земле бродить! – Лесовица нахмурит густые брови, тяжело вздохнет. Присядет на порог, неловко согнув хромую ногу, и будет слушать лес.

Что ж… Торгрим снял пояс с тяжелой литой пряжкой. Вспомнил, как госпожа Гуннхильд отбивалась от убийц, пришедших забрать жизнь Виглафа. Ей, поди, тяжелее пришлось. Еще вспомнил – видел раз на ярмарке, – как здоровенный мужик, по пояс заросший жестким черным волосом, взялся бороться с медведем. И как тот медведь выпустил ему кишки.

Торвейг озлилась. Сначала она чуть не провалилась в болото и упустила лисицу, забившуюся в нору, только пышный хвост мелькнул. Потом ее жалили искры, а теперь ей угрожает какой-то человек, будто у него несколько жизней! И со зрением творится неладное: до сей поры оборотница видела в ночи не хуже, чем при ярком свете, теперь же смотрит словно сквозь густой туман пополам с дымом от прогоревшего костра. Даже лица чужака разглядеть не может, а допрежь того могла бы различить, какого цвета у него глаза. Впрочем, какое ей дело до его глаз?

Вершковые когти зверя чуть не вспороли Торгриму бок. Стоя на задних лапах, медведица еще раз попыталась достать его. Торгрим наугад хлестнул ремнем, метя по морде, пригнулся, поднырнул, будто уходя от удара мечом. Зверь оказался быстрее, левое плечо ожгло болью. Вслед за этим медведица облапила кузнеца, навалилась всей тяжестью – вот-вот треснет хребет. Лопнул добротный широкий ремень, Торгрим выбросил бесполезные обрывки и вцепился в мощную шею зверя, покрытую густейшим мехом. Они повалились на землю, откатились в калинник. Побороть кузнеца из Винтерхейма не могла даже Торвейг-берсерка, и Торвейг-медведице не достало сил его заломать, горло будто сдавило тисками.