Книга Берсерка, страница 151 – Наталья Петренко

Чеслава развела на заветной полянке маленький костерок, вручила Торгриму полуобгоревшую ветку. Нечисть и нежить боится доброго огня, это все знают. Молчаливый урманин отправился своей дорогой. Как и Отава с детьми, он не боялся бродить по ночному незнакомому лесу в одиночку. Девушки задумчиво смотрели вслед.

Не то чтобы Торгрим всерьез верил, что расцветший в купальскую ночь папоротник сможет исцелить Виглафа. Но сидеть на месте без цели и смысла было невыносимо. Местный кузнец, кряжистый, наполовину седой мужик, даже разговаривать с ним не стал и на порог не пустил. Жаль, у Торгрима руки чесались – так хотелось взяться за молот. Раздуть горн, опустить в холодную воду полоску докрасна раскаленного металла. Чтобы вновь запело-зазвенело железо под ударами молота, а он, кузнец, вкладывал бы в добрую работу все силы, как учил отец.

Еще Торгриму хотелось боя. Он даже немного расстроился, что на корабль Хожаты никто не напал. Уж, верно, отбились бы. И он, Торгрим, доказал бы, что не зря свой хлеб ест.

Впрочем, попрекнуть молодого кузнеца было нечем: он в одиночку ворочал тяжелое весло пузатого купеческого корабля, научился обращаться с правилом, временами подменял кормщика-свея. Но душа Торгрима недаром желала пляски мечей. Его предки поколениями уходили в викинги, покидая оседлый берег, оставляя за спиной родной порог. Иные возвращались, как одноногий Эгиль.

Если цветок могучего гардского бога годится хоть на что-нибудь, он разрешит лежащий на сердце Торгрима вопрос – откроет имя погубителя Винтерхейма. И тогда…

Ночную тьму прорезал истошный девичий крик. Торгрим помчался назад.

Пока Калина копошилась под березой, осторожно срывая тонкие стебельки, Чеслава успела задремать, пригревшись у костра. Спала вполглаза – привычка полесницы, впитанная с молоком матери. Лес, конечно, спасет и не выдаст, но ухо нужно держать востро, целее будешь.

Хрустнула ветка, за ней еще одна. Калина что-то тихонько напевала себе под нос, повязывая на березу голубую ленту. Чеслава вскинула голову, прислушиваясь. Не Торгрим ли воротился? Сбился с тропы и пошел на костер.

— Чесь, ты чего, а?

— Тише. Замри.

Теплая ночь дышала ароматами щедрого ягодного лета. Но Чеслава нутром чуяла опасность. Так у лесного зверя поднимается на загривке шерсть и сами собой щерятся клыки. Вот когда она горько пожалела, что не взяла свой верный нож.

Притихшая Калина робко подвинулась ближе к подруге. Чеслава раздула огонь. Тьма за пределами освещенного круга казалась вовсе уж непроглядной. Девушка зажмурилась, сильно надавила ладонями, потом распахнула глаза. Матушка сказывала, так лучше видится ночью. Слух оказался вернее зрения. Чеслава услышала тяжелую поступь огромного зверя, уловила жаркое дыхание. Метнулась к костру, выдернула горящий сук.

— Полезай на дерево. – У нее дрожали губы. – Может, не заметит.

— Кто? – севшим голосом спросила Калина.

Но она уже все поняла. И закричала, мгновенно одурев от ужаса, мертвой хваткой вцепившись в подругу.

Когда медведица проломилась через густой кустарник, Чеслава, держа перед собой сук, медленно пятилась, одновременно пытаясь оттолкнуть подругу за спину.

— Лезь на дерево, говорю!

— Я тебя не брошу, – стуча зубами, выговорила Калина.

Зверь повернул лобастую голову и неспешно пошел. Чеслава махнула палкой, рассыпав сноп искр. За их спинами старая береза, повязанная лентой, неслышно вынула из земли один корень, потом второй, переступила. Ей навстречу качнулась осина, согласно зашелестела серебристой листвой. Буйный орешник тоже не остался в стороне, протянул гибкие ветви – и вот уже не видно Калины, будто и не было ее.