Книга Опальная жена дракона. Хозяйка северной лечебницы, страница 62 – Диана Фурсова

— Будет, — сказала она. — Но хороший.

— Из-за той женщины? Которая кричала?

— И из-за нее тоже.

Мирен помолчал, потом спросил, глядя в потолок:

— Ты опять что-то придумала?

Ева невольно усмехнулась.

— Почему “опять”?

— Потому что здесь все шепчутся именно так.

Она наклонилась и поправила край одеяла у него на груди.

— Если дом хочет жить, ему придется не только дышать, но и зарабатывать, — сказала она. — А если уж люди и так идут к нам с корзинами, тканью, углем и руками, почему бы не сделать это честно и открыто?

Мирен прищурился, словно пытался догадаться раньше времени.

— Это как?

— Завтра увидишь. Из окна.

Он хотел спросить еще что-то, но закашлялся — коротко, уже не страшно. Ева поднесла ему кружку. Мирен сделал несколько послушных глотков и, возвращая ей взглядом кружку, тихо сказал:

— Отец был у меня.

— Знаю.

— Долго стоял. Думал, что я сплю.

Ева не ответила.

Мирен повернул голову к окну.

— Он сердился?

Вопрос прозвучал с той осторожностью, которую дети учат слишком рано, если выросли рядом со взрослыми, у которых любовь всегда приходит вперемешку со страхом.

— На себя, — сказала она после короткой паузы. — И на тех, кого слишком долго не видел насквозь.

Мирен посмотрел на нее с тем серьезным, почти взрослым вниманием, которое у больных детей бывает чаще, чем должно.

— Это значит, что он теперь поможет?

— Это значит, что он уже начал, — ответила Ева.

Мальчик кивнул и закрыл глаза, словно этой новости на ночь ему было достаточно.

Ева поднялась с кресла, расправила плечи, в которых жила тупая ломота последних дней, и вышла из башни.

Кайрен ждал ее внизу.

Не в коридоре, не у двери, будто случайно. Прямо на лестничной площадке, прислонившись плечом к каменной стене. В темном камзоле без плаща, с распахнутым воротом, будто тоже не ложился. Свет лампы скользил по резким скулам, по жесткой линии рта, по светлым глазам, в которых сейчас не было привычного ледяного отчуждения — только усталость и напряжение, ставшие за эти дни почти родными.

— Он спит? — спросил Кайрен.

— Да.

— Жар?

— Ниже. Кашель держится, но уже не рвет грудь.

Кайрен медленно кивнул. Несколько секунд они молчали. Замок вокруг был тих: редкий скрип доски, далекое бряцание цепи у ворот, шорох снега по стеклу. Ночь между ними снова стала слишком тесной.

— Вы не спали, — сказал он наконец.

— Вы тоже.

— Это не ответ.

— Это наблюдение.

Угол его рта дрогнул. Усталое, почти незаметное.

— Что вы хотите сделать завтра? — спросил он.

Ева облокотилась на холодные перила.

— Я хочу выйти из их игры раньше, чем они снова подожгут что-нибудь или отравят полки. Совет хочет цифры? Мы дадим цифры. Люди и так идут к нам? Мы сделаем это законно и открыто. Зимняя ярмарка в западном дворе. Наши травы, повязки, мыло, горячая еда, простые настои, зелень из теплицы, все честно и на глазах. За монету, обмен или запись в открытую книгу — без мостовой лавки, без “секретных вычетов”, без родни Торваля.

Кайрен слушал не перебивая.

— Вы хотите ударить по лавке у моста публично, — сказал он.

— Я хочу сделать так, чтобы люди увидели разницу на вкус, на запах и на цену, — ответила Ева. — После этого мостовая лавка сама станет вопросом времени.

— А Совет?

— Пусть видит, что дом может не только жрать запасы, но и рожать доход. Вдовы работают. Женщины из артели получают еду и соль. Шахтеры покупают не труху, а то, что помогает. Больные быстрее встают. Кухня не выбрасывает остатки. Прачечная не гноит белье. Все это можно посчитать.