Книга Будет больно, моя девочка, страница 88 – Мария Высоцкая

— Мне тебя жаль, Сенечка.

Вижу, как она сглатывает, и не могу удержаться, обхватываю ее тонкую шею.

— Что ты сказала?

Прижимаю ее к стенке. Напираю. Панкратова окольцовывает мое запястье пальцами. Вцепляется в него.

— Что с тобой произошло? — переходит на шепот и отпускает мою руку.

Со стороны все выглядит так, словно я прижал ее к стенке и хочу задушить. Я, наверное, и хочу. Чувствую в себе килотонны ярости. Она практически стала осязаемой.

— Ты в себе вообще? — встряхиваю ее как куклу.

Смотрю на нее. В глаза. На губы.

Мягкие. Теплые. Со вкусом вишневого бальзама для губ.

* * *

— Конечно в себе. Мыслю ясно. Соображаю тоже вроде без промедлений.

Она произносит это так же тихо, а я продолжаю слышать ее крик.

Несчастный…

Сумасшедшая. Отъехавшая на тысячи, просто тысячи процентов. Я несчастный? Смешно.

Впиваюсь в нее взглядом. Готов душу из нее сейчас вытрясти. Откуда у нее в глазах взялась эта гнилая жалость?! Жалость ко мне? Ей меня жалко? Серьезно?

Пока мозг продолжает хаотично обрабатывать поступившую в него информацию, вновь чувствую прикосновения. Майя опять обхватывает пальцами мое запястье. Чуть впивается ногтями в кожу. На секунду буквально. Злюсь сильнее.

Злюсь, потому что ее прикосновения больше не раздражают. Ни сегодня, ни вчера, ни неделю назад. И то, насколько быстро складывается наше общение, этому лишь поспособствовало. Я к ней, можно сказать, привык.

Панкратова с самого начала просекла, что вся эта тактильность меня только триггерит, и под шумок пополнила список тех немногих людей, от касаний которых меня ментально не выворачивает.

Оба часто дышим. Майя привстала на носочки, потому что на инстинктах я вжал ее в стену сильнее.

Когда соображаю, что и правда скоро начну ее душить, ослабляю хват, и Майя становится на пятки, уменьшаясь в размерах мгновенно.

Рваный вдох. А после легкие окутывает запахом ее духов. Что-то с розой и ирисами. Максимально девчачий аромат. Панкратова — само олицетворение вот этой девочки в розовых туфлях и таком же платье. От макушки до пяток пронизана этим вайбом.

Злость не то чтобы сбавляет обороты, просто чувства притупляются. Размазываются.

— Прекрати издеваться над Верой. Что за глупость — отыгрываться за меня на ней?

— А что, если она заслужила? — упираюсь раскрытой ладонью в стену у Майи над головой.

— Вера? И чем же, интересно, она могла заслужить? Не преклонила колено перед госп…

— Именно что преклонила, — перехожу на шепот, зажимая рот Майи ладонью.

Ее выпады раздражают. Это же святая простота и абсолютное, какое-то просто незамутненное сознание. Наблюдаю за тем, как у нее расширяются зрачки, а в глазах встает отчетливый немой вопрос: что ты делаешь?

— А твоя распрекрасная Вера не рассказала, что слила мне о тебе все?

Майя моргает. Хмурит брови. Не верит, конечно. Поэтому я продолжаю.

— Что ты любишь, не любишь, с кем дружишь, о чем мечтаешь. О том, что это был твой первый поцелуй, я знал гораздо раньше, чем ты мне это озвучила, Майя. Твоя Вера лично тебя вызвонила, чтобы убедиться, сидишь ли ты в рестике с тем… Как его там?

Хмурюсь и действительно напрягаю память. Правда, имя этого чувака в башке так и не всплывает.

— Неправда.

Ее дыхание обжигает ладонь, нажим которой я уже давно ослабил. Убираю руку.