Книга Брачный договор для чужой невесты, или Мелкий шрифт кусается!, страница 72 – Тая Подлунная

Печать сердито щёлкнула.

— Писарёк.

— Не любой писарь, — возразил Маркеран. — Ночная вторая палата допускает к журналу только старшего смены, его заместителя и заверителя по срочным родовым приложениям.

— И вы знаете, кто был заверителем.

Он посмотрел на знак под записью.

— Знаю, кто должен был быть.

— А кто мог быть?

— Тот, кто получил доступ к его месту.

Очень хотелось сказать что-нибудь неприличное.

Но профессиональный словарь в этом мире всё ещё держал марку.

— Нотариально заверенный идиот.

— Дриан не идиот, — ровно возразил Маркеран.

— Это я не про Дриана.

Он принял поправку молчанием.

Хорошее качество для мужчины: не спорить с юридически точным оскорблением, если оно адресовано неизвестному соучастнику.

Я снова посмотрела на отражение.

На мою фальшивую подпись.

На чужую отметку от имени Эстера.

На настоящий след стального пера.

На знак палаты.

И на красные зубцы Печати, которые сидели поверх всего этого как маленькая злая сноска: «Не верить».

— Значит, их уже не двое, — произнесла я.

Слова легли в комнате тяжело.

Эстер.

Дриан.

И кто-то в палате.

Не просто слуга, не тётушка с ядом в чае, не испуганная девочка, которая произнесла «учитель» так, будто слово держало её за горло.

Человек внутри государственного механизма.

В моей прошлой жизни это называлось «система дала течь».

В этой, подозреваю, говорили торжественнее.

Суть не менялась. Только сметы.

— Сеть глубже, — сказал Маркеран.

— Адепты?

Он перевёл взгляд на подпись Эстера.

— Или те, кто пользуется их именами.

— Учитель.

Слово получилось тихим.

Печать на столе дёрнулась, будто зубцы сами хотели сомкнуться.

Маркеран не стал делать вид, что не услышал.

— Пока это только слово из показаний Аврелии.

— Слово, после которого появились подделка, таймер и человек в палате.

— Да.

Коротко.

Без утешения.

За это я тоже была ему благодарна.

Утешения в таких ситуациях обычно выглядят как мягкая ткань, которой накрывают капкан. Красиво, бесполезно, пальцы всё равно оторвёт.

Печать внезапно вцепилась зубцами в край отражённой страницы.

Воздух хрустнул.

Не громко.

Тонко.

Как ломается сухая печать на письме.

Красная метка на сером отражении стала ярче, а потом от неё в сторону заверительной черты потянулась вторая тонкая дорожка.

— Что вы делаете? — резко спросил Маркеран.

— Помечаю гадину.

— Через связку?

— Через её собственную подпись. Не пищите, лорд непрошибаемый. Я не трогаю человека. Я трогаю след, который он оставил, когда полез в чужую смерть.

Я задержала дыхание.

На отражённой странице красная дорожка добралась до заверительной черты и свернулась крошечным зубчатым полукругом.

Где-то далеко снова хлопнул журнал.

Писарь у двери прошептал:

— В палате это увидят?

Печать повернулась к нему всем гербом.

— Гадина в палате. Я её зубцами помечу. На полгода. Через час будет видно. Если мы ещё живы.

Через час будет видно.

Если мы ещё живы.

У Печати-юристочки был редкий дар: она умела превращать юридическую перспективу в семейное пожелание.

Я посмотрела на часы-свечу.

До активации оставалось чуть меньше часа.

То есть достаточно, чтобы написать ходатайство, подать его через магическую скрижаль, обойти государственную палату, выдержать возможное возражение, дождаться ответа и желательно не умереть.