Книга Брачный договор для чужой невесты, или Мелкий шрифт кусается!, страница 75 – Тая Подлунная

Линии на плите вспыхнули.

Чёрный цвет стал не светлее.

Глубже.

Будто под камнем открылась вода без дна.

Лист дрогнул.

Серебряная подпись Маркерана потянулась вниз тонкой нитью.

Алый оттиск Печати — следом.

Я вдруг почувствовала, как что-то в груди отзывается на это движение.

Не болью.

Тяжестью.

Словно документ, наконец, перестал быть чужим.

Преамбулу тебе под язык, Эленора. Очень своевременное открытие.

Маркеран отпустил лист.

Он не упал.

Исчез.

Не красиво.

Без вспышки.

Просто был — и стал записью где-то там, куда мы не могли добежать ногами.

Писарь выдохнул.

Печать устало плюхнулась на край плиты.

— Ушло.

— Принято? — спросила я.

Маркеран смотрел на линии связки.

— Доставлено.

— Это не одно и то же.

— Нет.

Я закрыла глаза на секунду.

Открыла.

Комната была на месте.

Я тоже.

Пока.

— Сколько ждать?

Маркеран посмотрел на часы-свечу.

— Полчаса.

— А до активации?

— Двадцать одна минута.

Математика, как всегда, пришла без приглашения и испортила разговор.

— То есть ответ может прийти позже, чем я перестану быть адресатом переписки.

— Да.

Печать подняла герб.

— Не перестанете.

— Спасибо за уверенность.

— Это угроза реестру, не утешение.

Маркеран уже собирал оставшиеся листы.

Ровно.

Быстро.

Слишком быстро для человека, у которого план закончился.

— Если запись не отменят за полчаса, — произнёс он, не поднимая взгляда, — нам нужен план Б. У меня есть один и он мне не нравится.

План Б Маркерана мне не нравился заранее.

Это было несправедливо к плану Б — я его ещё не видела.

Но если лорд-арбитр рода Эйт, человек, который мог произнести «угроза немедленного исполнения» так, будто заказывал хлеб, говорил «мне не нравится», значит, нормальному человеку следовало отойти от этого плана на безопасное расстояние.

Жаль, безопасное расстояние закончилось примерно сутки назад.

Маркеран не объяснил.

Он достал из ящика тонкую папку без надписи, положил её на край стола и прижал ладонью.

Не открыл.

Просто оставил там, как нож, который пока ещё лежит в ножнах, но уже испортил всем ужин.

Я смотрела на чёрную связку.

Линии на камне были неподвижны.

Ходатайство ушло.

Ответа не было.

До активации оставалось двадцать минут.

Потом девятнадцать.

Потом восемнадцать.

Время, оказывается, отлично умеет быть мелочным.

Оно отнемало не всё сразу, а по минуте. Аккуратно, мелочно, каждая минута уже шла как отдельный исполнительный лист.

Писарь стоял у двери.

Печать-юристочка сидела на моей манжете и ёрзала. Не разговаривала. Это нервировало больше, чем её реплики.

Когда существо с зубцами, характером и трёхсотсемидесятилетним стажем возмущения молчит, хочется проверить, не умер ли мир и не забыли ли нас уведомить.

— Сколько? — спросила я.

— Семнадцать минут, — ответил Маркеран.

— Я просила не правду, а утешение.

— Утешение не остановит запись.

— Зато поможет не укусить стол.

Печать оживилась.

— Я могу.

— Спасибо, родная, стол не виноват.

— Столы всегда соучастники. На них кладут плохие бумаги.

Спорить было трудно.

Этот стол за сутки видел столько сомнительных документов, что в моей прошлой жизни его бы уже вызвали свидетелем, а потом попросили подписку о неразглашении.

Маркеран перевёл взгляд с чёрной связки на папку без надписи. Пальцы на её краю не дрогнули.