Книга Гектор, страница 43 – Ольга Дашкова

— Мою семью тоже?

— Где они?

— Дочь в Екатеринбурге, у нее муж, двое детей.

— Всех четверых. Через сорок восемь часов после того, как вы передадите коды.

Он смотрел на меня, я не торопил, дал думать столько, сколько нужно. Такие решения не принимают быстро, и не нужно, чтобы принимали быстро. Быстро принятое решение такого рода — ненадежное решение.

— Верховский узнает.

— Верховскому будет не до этого.

— Когда?

— Через двое суток.

Мужчина встал, прошел к окну, стоял несколько секунд спиной ко мне, смотрел на улицу, я ждал.

— Два года, — сказал тихо, не оборачиваясь. — Два года я каждый день думал о том, что подписывал. О людях, чьи деньги двигал. О тех, кто исчезал, когда переставал быть нужным. Я думал, что привыкну, но не привык.

Я молчал, он говорил не для меня, а для себя, проговаривал вслух то, что носил внутри два года и некому было сказать, я дал ему эту возможность выговориться.

Потом он обернулся.

— Коды у меня с собой. Я давно ношу их с собой на случай, если придется уходить быстро, — достал телефон, открыл зашифрованный файл, передал мне. — Здесь все. Верхний слой, прямой доступ, ключи шифрования.

Я смотрел на экран, Нора увидит это и поймет, я не сомневался. Она видит в цифрах то, что другие не видят. Сфотографировал, вернул телефон.

— Сорок восемь часов. Никуда не уходите, никому не звоните. Ждите.

— Я умею ждать, — сказал Каменев. — Два года тренировался.

Я встал, он молча проводил меня до двери, у порога остановился.

— Этот человек, — сказал он. — Бухгалтер. Это она?

Я посмотрел на него.

— Почему женщина?

— Потому что мужчина за два года нашел бы другой путь. Или сломался. Такое терпение и такая точность в следах — это женщина. Я работал рядом с такими людьми. Редко, но бывало.

Я не ответил. Вышел.

На обратном пути я не думал о Каменеве.

Думал о том, что он сказал: такое терпение и такая точность. Два года он смотрел на ее следы в транзакциях и понял что-то о человеке, который их оставлял. Не знал имени, не видел лица. Просто читал цифры и понимал.

Я понял ее иначе, не через цифры, через то, как молчит, как держит чашку двумя руками, как убирает волосы каждое утро первым делом, как говорит правду — коротко и без украшений. Через страх, который назвала вслух ночью ровным голосом, без жалости к себе.

Через имя, которым называет меня. Герман.

Никто не называл меня так семь лет. Нора вернула мне это. Просто произнесла имя тем же тихим голосом, которым говорит все важное, и в этом было что-то, чего я не ожидал и не умею назвать точно. Что-то похожее на то, как ломается лед весной.

Я ехал по пустому шоссе и думал: что будет после? После двух суток. После Данна, механизма и трех имен, которые наконец перестанут быть просто именами. После того, как Нора увидит живую Лотту, рядом, а не голос в трубке.

Не строил планов, это не мой метод, планы на после всегда были для меня абстракцией, чем-то, что существует в теории и редко совпадает с реальностью. Но сейчас что-то внутри делало именно это — думало про после. Тихо, без конкретных слов, просто было направление. Куда.

К ней.

Это было новым. Или старым, настолько старым, что снова стало новым. Максим говорил: ты смотришь на людей как на задачи, Герман. Я не умел иначе. Семь лет — не умел. Сейчас думал не о задаче.