Книга Эхо прошлого, страница 322 – Диана Гэблдон

Коренастый индеец сел рядом, прогнав пса. Уильям с трудом сдерживался, чтобы не задать какой-нибудь из вопросов, теснившихся у него в голове.

— Почему тебя называют Росомахой? — вместо этого поинтересовался он сквозь пелену боли.

Индеец усмехнулся и распахнул рубаху, показывая исполосованную шрамами шею и грудь.

— Я убил росомаху. Руками. Теперь она мой духовный зверь. У тебя есть такой?

— Нет.

Индеец укоризненно посмотрел на него.

— Он тебе обязательно нужен. С его помощью ты сможешь выжить. Выбери себе зверя, одного, только сильного.

Пребывая в спутанном сознании, Уильям послушно принялся перебирать животных: свинья, змея, олень, пума… нет, слишком вонючая.

— Медведь, — уверенно сказал он. — Ведь нет зверя сильнее, чем медведь?

— Медведь, — повторил индеец и кивнул. — Хорошо.

Он ножом надрезал рукав Уильяма, чтобы тот не давил на отекшую руку. Внезапно его омыло солнечным светом; лезвие ножа полыхнуло серебром. Росомаха посмотрел на Уильяма и рассмеялся.

— У тебя рыжая борода, Медвежонок, ты это знаешь?

— Знаю, — сказал Уильям и зажмурился от бьющих в лицо солнечных лучей.

* * *

Росомаха хотел освежевать пуму, но Мюррей, встревоженный состоянием Уильяма, не собирался ждать. В итоге Уильяма и пуму положили буквально голова к голове на поспешно сделанную волокушу, которую одним концом привязали к лошади Мюррея. Насколько Уильям понял, направлялись они в маленькую деревушку в десяти милях отсюда, к доктору.

Росомаха и еще двое могавков пошли с ними, указывая путь. Остальные индейцы остались охотиться.

Пуму выпотрошили, что Уильям счел благом — день был теплый и обещал стать еще теплей. Правда, запах крови привлекал мух, которые устроили себе пиршество, поскольку обремененная волокушей лошадь шла медленно и не могла их обогнать. Мухи гудели и жужжали, лезли в уши; большинство мух привлекала пума, но многие все же хотели попробовать на вкус и Уильяма, тем самым успешно отвлекая его мысли от раненой руки.

Спустя какое-то время индейцы устроили привал и подняли Уильяма на ноги — приятное разнообразие, пусть Уильяма и шатало. Мюррей посмотрел на его покусанное мухами, обгоревшее на солнце лицо и достал из подсумка помятую жестянку. В ней оказалась вонючая мазь, и он щедро намазал ею Уильяма.

— Осталось еще пять-шесть миль, — заверил он его, хотя тот ни о чем его не спрашивал.

— Отлично, — ответил Уильям со всей жизнерадостностью, на которую был сейчас способен. — В конце концов, это еще не ад, а всего лишь чистилище. Что нам еще тысяча лет?

Мюррей засмеялся, Росомаха удивленно посмотрел на него.

— Точно, — хлопнув Уильяма по плечу, сказал Мюррей. — Хочешь пройтись?

— О боже, да!

У него кружилась голова, подкашивались ноги и дрожали колени, но уж лучше так, чем провести еще час в компании мух, ползающих по глазам и вываленному языку пумы. Уильяма снабдили крепкой палкой, вырезанной из молодого дубка, и он поплелся за лошадью, то потея, то трясясь от озноба, однако твердо намереваясь идти, пока не упадет.

Мазь прекрасно отгоняла мух — ею пользовались все индейцы, — а когда дрожь на время отступала, Уильям погружался в некое подобие транса, машинально переставляя ноги. Индейцы и Мюррей какое-то время приглядывали за ним и, убедившись, что он вполне способен идти, вернулись к своим разговорам. О чем говорили могавки, Уильям не понимал, зато Росомаха принялся допытываться у Мюррея о природе чистилища.