Книга Путешественница, страница 521 – Диана Гэблдон

— Ммфм, — звук свидетельствовал о том, что Джейми не вполне удовлетворен моими аргументами.

Глядя, как он делит апельсин, я размышляла вслух:

— Когда я поняла, что хочу вернуться, подняла всю литературу и прочла все, что касается жизни в Англии, Шотландии и Франции вашего времени. Вряд ли есть такая вещь, которая меня удивит. Но мы сейчас вообще-то в водах Карибского моря! В голове не умещается: ты со своей морской болезнью плывешь через океан! В неведомые земли… Я довольно мало знаю о жизни Америки восемнадцатого века.

Джейми оторвался от апельсина и посмотрел на меня лукавым глазом, вспоминая лечение мистера Уиллоби.

— Я тоже думал, что многого не умею. Но появлялась необходимость, и я брался за те вещи, о которых раньше и помыслить не мог. Правда, как только мы найдем мальчишку, никогда не буду ходить через море и вообще ногой не ступлю на эти болтанки. Если можно будет вернуться домой, придется ступить, но ради чего другого — ни в жисть. Но коль дома меня не хотят видеть…

Он протянул мне дольку.

— Слушай, твой станок из типографии, где он? В Эдинбурге? Когда повезет и мы будем жить в каком-нибудь большом городе Америки, думаю, его можно будет выписать.

Джейми зашевелился.

— А там можно будет заняться печатанием? В большом городе? Они там есть? Настолько большие, чтобы была потребность в книгопечатании?

— Думаю, что да. Тот же Бостон, Филадельфия. Нью-Йорк вряд ли, но Уильямсбург наверняка. В портовых городах точно нужны печатники, а ведь Америка торгует со Старым Светом.

В гаврских тавернах на стенах висело множество объявлений, оповещавших посетителей о датах погрузки, разгрузки, прибытия и отбытия судов, а также кое-что поинтереснее — список мест, где можно купить колониальные товары и поразвлечься.

— Было бы неплохо. Я не против. А ты?

— Я только за.

— Нет, — нетерпеливо прервал он меня, — я не о том, это я уже понял. Ты хочешь поехать в колонии, чтобы быть там целительницей? Это ведь твое дело, так? Тогда, в Париже, я понял, что ты будешь заниматься этим, где бы ни была. Но как ты представляешь лечение в колониях?

— Очень просто представляю — такое же, как и в любом другом месте. Больные есть везде, а раненые тем более. — Я помолчала, оценивающе посмотрела на него и промолвила: — Джейми Фрэзер, ты странный мужчина.

Он разобрался с апельсином и засмеялся:

— То есть как странный? Что ты хочешь этим сказать?

— Я сравниваю тебя с Фрэнком. Он был не таким. Он, хоть и любил меня, очень многого во мне не понимал. Были какие-то вещи, недоступные его пониманию. Он боялся, наверное. Но ты не такой.

Джейми потянулся за вторым солнечным шариком и принялся очищать его кортиком, пряча улыбку.

— Я такой, какой есть, но я не боюсь тебя. А за тебя боюсь, и еще как. Своей неосторожностью ты навлекаешь на себя беды.

Я прыснула:

— Любимый, ты такой же, но я ведь не жалуюсь. Я знаю, что не смогу тебя переделать, да и не хочу, потому люблю тебя таким, какой ты есть.

— Ага, то есть ты хочешь сказать, что теперь можно не волноваться, раз меня нельзя переделать?

— А я и не говорила, что не волнуюсь. Но тебя ничем не перешибить, сам знаешь. Я бессильна, и признаюсь в этом.

Джейми хотел было что-то ответить, но вместо этого угостил меня апельсином.

— Есть такое, англичаночка. Но я, слава богу, достаточно зрелый, чтобы понять: пока я могу любить тебя, это все не важно.