Книга Няня для волчат альфы. Я не ваша мама, страница 30 – Александр Витальиев

— Марек, если я возьму этот ключ, я не смогу делать вид, что я гостья.

— Ты и не гостья, — сказал он.

— Я и не жена, — сказала я.

Он смотрел на меня сверху вниз, потому что я стояла на коленях, а он поднялся. Под его рукой на спине Лучика ходил детский позвонок. Мира отложила уголь и смотрела на нас, не мигая.

— Я не прошу тебя быть женой. Я прошу тебя быть при них. Зимой. До весны. Если через три месяца ты решишь уйти, я дам тебе лошадь и коня для Ярека, и ворота открою сам. Если через три месяца Ирма Вольская окажется лучшей матерью моим детям, чем ты, я привезу ее и поставлю перед тобой на колени. Я не торгуюсь тобой, Таис. Я торгуюсь детьми.

Лучик перестал рисовать. Он положил уголь на пол, медленно, как кладут вещь, которой больше нельзя играть, и посмотрел на отца снизу вверх. В его зеленых глазах я увидела то, чего не видела утром: ребенок понял, что отец говорит всерьез, и испугался.

— Таис, — сказал он. — Ты не уйдешь?

Я посмотрела на ключ у себя в кулаке. На теплую медь, на след его большого пальца, на царапину, которую ключ уже оставил на моей коже. Потом на Миру. Мира не плакала, но нижняя губа у нее дрожала, и она прижимала к груди уголь, как будто он мог ее защитить. Потом на стену: два кривых ботинка-лодки, белая голова без лица, синие и зеленые точки глаз, когтистая тень без тетивы.

— Я не уйду, — сказала я. — Пока он не перестанет ронять карандаш.

Лучик выдохнул так, что у него вздрогнули плечи. Мира закрыла глаза и выдохнула тоже, чуть позже, и уголь у нее в руке хрустнул. Марек убрал ладонь со спины сына, выпрямился и отступил на шаг.

Я положила ключ в карман передника. Он лег туда тяжело и неровно.

— Это не клятва, — сказала я, глядя Мареку в переносицу, не в глаза. — Это работа. У работы есть цена. Вы ее назвали. Я назову свою.

Он чуть наклонил голову — так альфа слушает, когда не уверен, что хочет услышать ответ.

— Я учу их рисовать. Каждый день, по часу, у печи. Не у стены — у стены они рисуют то, что их пугает, а пугать их без меня вы и сами умеете. У печи они рисуют то, что помнят. Ботинки, мам, отца, ложки, кошку, если она у них была. Если через три месяца Ирма Вольская окажется лучше меня, я уйду сама, не дожидаясь лошади. Но если через три месяца младший будет ронять карандаш и не подбирать, я останусь, и тогда цена будет другой.

Марек молчал. У него на скуле ходил желвак.

— Рисовать так рисовать. Учи.

Я кивнула. Лучик подобрал уголь с пола и протянул мне. Я взяла его тремя пальцами — большой, указательный, средний — и показала ему снова. Он повторил, и уголь у него в пальцах больше не ходил ходуном.

Мира открыла глаза и посмотрела на меня. Взгляд у нее был взрослый, девятилетний, и я в нем прочитала одно: она проверила, возьму ли я ключ, и я взяла, и теперь она знала, что я не уйду до весны.

— Марек, — сказала я, не оборачиваясь к нему. — Закройте дверь. Холодно.

Я поднялась, отряхнула колени и прошла к печке. Лучик смотрел мне в спину так пристально, что я почувствовала этот взгляд затылком, как каплю холодной воды. Я сняла с полки жестянку, в которой хранила сухой сбор для перевязки, и поставила на стол рядом с тетрадкой. Внутри жестянки лежало три листа чистой бумаги, заготовленной мной на черный день, и пучок сухой дубровки, перевязанный ниткой.