Книга Няня для волчат альфы. Я не ваша мама, страница 32 – Александр Витальиев

Мира побледнела. Я видела, как у нее сузились зрачки, и на секунду мне показалось, что она сейчас закричит или убежит. Но она не закричала и не убежала. Она подошла к стене, взяла уголь, который я ей протянула, и начала рисовать. Сначала у нее тряслись руки, потом перестали. Она рисовала долго, минут десять, не меньше, и я не торопила. Марек сидел на лавке и не двигался, и я чувствовала его взгляд у себя на спине, но не оборачивалась.

Когда Мира закончила, я подошла к стене. На стене было нарисовано длинное, высокое, похожее на человека, с тонкой шеей и руками, которые не заканчивались пальцами, а расплывались в воздухе, как дым. У него не было лица, только два провала на месте глаз, и из этих провалов падали капли, похожие на слезы или кровь, я не разобрала. Внизу стояла маленькая фигурка с раскинутыми руками, и я поняла, что это она сама, девятилетняя, в рубашке до пят.

Я посмотрела на рисунок долго, потом на Миру, потом на Марека. Марек смотрел на рисунок так, как будто его ударили, и я видела, как у него побелели костяшки пальцев на коленях.

— Это страх, — сказала я Мире. — Я вижу его. Спасибо, что нарисовала.

Мира шмыгнула носом и прижалась ко мне боком, и я положила ей руку на макушку, и мы постояли так, пока у печки не заворочался Лучик и не спросил сонным голосом:

— А мне?

— И тебе, — сказала я. — После обеда. Иди сюда.

Лучик подошел, я подхватила его одной рукой, потому что вторая лежала на Мириной макушке, и поставила его перед чистым куском стены. Он взял уголь и нарисовал волка с человечьими ладонями, и я ничего не сказала, только кивнула.

Марек встал с лавки, подошел к нам, остановился за моей спиной. Я чувствовала его дыхание у себя на виске, и у меня по спине прошел холодок, и я не отодвинулась.

— Спасибо, — сказал он тихо, так тихо, что услышала только я.

— Это не для вас, — ответила я, не оборачиваясь. — Это для них.

Он ничего не сказал. Постоял еще секунду, и я слышала, как он ушел, и дверь за ним закрылась, и в комнате стало тихо, только потрескивали дрова в печке и сопел Лучик, который рисовал волка с человечьими ладонями, и я держала руку на Мириной макушке, и в кармане у меня лежал ключ, и в жестянке на столе лежали три листа чистой бумаги, и я знала, что до совета осталось пятнадцать часов, и что я их не боюсь.

Он закрыл. Скрипнула старая медь, и в комнате стало тихо. Я села обратно на пол, подвинула к Лучику чистый кусок стены.

— Рисуй отца.

Лучик замер. Потом поднял уголь и начал рисовать длинную тень с арбалетом, и я почувствовала в кармане ключ, который лежал там, как маленькое обещание, которое я еще не давала.

Ключ от школьной двери я выложила на полку рядом с сухим зверобоем, а сама пошла к лечебной, потому что там меня никто не достанет голосом. Коридор пах камнем после ночного дождя, на каменном полу оставались мокрые подошвы, и я шла по своим следам, чтобы не оставлять новых. Дверь в лечебную была приоткрыта, внутри горела одна свечка, и я знала, чья это свечка. Дора оставила. Не для уюда, а чтобы я не наткнулась в темноте на бутыль с уксусом.

На столе лежала раскрытая тетрадь прежней хозяйки. Я сама раскрыла ее утром и ушла, не закрыв. Листы пахли лавандой, дубровкой, застарелым страхом. Запах страха я теперь узнавала с закрытыми глазами: он был кисло-медный, с хвостом полыни. Запись на последней странице я уже видела, но днем она скользнула мимо меня, а сейчас, в свечном тихом огне, я прочла ее снова, медленнее. «Если меня не станет — уведу детей к Таис. Она не предаст». Три строки, мелкий убористый почерк, в конце подпись: «Лина».