Книга Пятая Жена Сурового Князя, страница 47 – Маргарита Фуаро

Я подняла взгляд.

Всеслава уже снова была каменной.

— А это, — сказала она и положила рядом маленький тряпичный узел, — из бани принесли после Рогнеды. Думали выбросить.

Я развязала узел.

Зубец гребня.

Не тот, что дала Варка. Другой. Такой же водный узор. Такая же потемневшая кость.

Мой собственный спрятанный зубец будто ожёг руку изнутри.

— У неё гребень сломался не один раз, — сказала я.

— У гордых женщин часто ломаются гребни.

— Особенно если ими цепляются за дверь.

Всеслава резко посмотрела на меня.

Значит, она знала.

Или догадалась.

Малуша стояла белая, но молчала. Умница.

Всеслава достала третий свёрток. На этот раз маленький кожаный мешочек. Бросила на стол. Внутри звякнул металл.

Я вытряхнула на ладонь монету.

Круглая, тёмная от времени. Не местная. На одной стороне — странный знак, похожий на птицу или корабль. На другой — грубые черты чужих букв.

— Лада, — сказала Всеслава.

Третья жена.

Та, что якобы сбежала с любовником.

— Варяжская?

— Говорили, её нашли в её горнице после побега.

— Если человек бежит, он не всегда оставляет деньги.

— Если хочет, чтобы подумали о варяге, оставляет.

Я медленно подняла глаза.

Всеслава смотрела прямо.

Вот теперь она не просто показывала. Она говорила.

Осторожно, через вещи, но говорила.

— Кто нашёл монету?

— Твердята.

Имя легло между нами тяжёлым камнем.

Малуша едва слышно прошептала:

— Кривой?

Всеслава закрыла мешочек.

— В княжьем доме мало людей с таким лицом.

Твердята нашёл монету. Твердята говорил Ждану, что дом рухнет, если князь станет слушать меня. Твердята мог быть у бани. Твердята мог исполнять чужие приказы.

Не убийца всего.

Но рука. Очень вероятно — рука.

— А Огнеслава? — спросила я.

Всеслава молчала так долго, что я решила: не покажет.

Потом она подошла к самой дальней полке. Там стоял маленький деревянный ларец без украшений. Ключ к нему был у неё на шее, под одеждой.

Это я заметила сразу.

Она достала ключ, открыла ларец и вынула узкую полоску пергамента или плотной бересты. Край был обожжён. Буквы сохранились частично.

Я наклонилась.

«…пятая не должна пить…»

Дальше край был чёрным, слова сгорели.

Ниже — обрывок другой строки:

«…если огонь станет синим…»

И всё.

Огнеслава не только оставила записку под полом. Она писала ещё.

Много?

Кому?

Где остальные страницы?

— Почему обожжено?

— Нашли в печи.

— Кто нашёл?

Всеслава закрыла ларец.

— Я.

— После её смерти?

— После того, как её перестали называть живой.

Фраза была почти такой же, как слова отца Климента.

Иногда человека хоронят раньше, чем он умер.

Я оперлась ладонями о стол.

Передо мной лежали четыре вещи.

Светлый плат Добравы. Зубец гребня Рогнеды. Варяжская монета Лады. Обожжённая строка Огнеславы.

Роды. Вода. Побег. Огонь.

Четыре официальные истории.

И четыре предмета, которые им не верили.

В голове всё начало складываться не как легенда, а как дело. Настоящее дело. Слишком старое, плохо сохранённое, с испуганными свидетелями и врагами у двери, но всё же дело.

Добрава — ослабление после родов. Горький корень. Ясна как продолжение линии.

Рогнеда — баня, царапины, беременность, сломанный гребень.

Лада — варяжская монета, слишком удобный след побега.

Огнеслава — дальний терем, переписанная смерть, обожжённые записи, предупреждение пятой.

И все они сходились к одному месту.