Книга Пятая Жена Сурового Князя, страница 46 – Маргарита Фуаро

На этот раз она не спорила сразу.

Ключи на её поясе тихо звякнули.

— Пойдёте молча.

— Это сложно, но я попробую.

Малуша прошептала:

— Госпожа…

— Вот видишь, уже начала.

Кладовая находилась в нижнем переходе главного терема. Туда не вели гостей, не заглядывали дружинники, не бегали дети. Там пахло сухим льном, воском, старыми травами и запертым временем.

Всеслава открывала двери одну за другой. Большие ключи, малые ключи, ключи с кривыми бородками. Каждый замок отзывался по-своему. Я вдруг подумала, что она, наверное, могла узнать дверь на слух.

— Ключи любят тишину, — сказала она, не оборачиваясь.

— А люди?

— Люди любят, чтобы им казалось, будто они что-то решают.

Мы вошли в длинную низкую комнату. По стенам стояли сундуки. На полках лежали рулоны ткани, меха, мешочки с травами, коробки, прялки, связки поясов. Всё было разложено тщательно, почти сурово.

Всеслава поставила свечу на стол.

— Малуша, вон тот сундук. Полотно сверху. Бери только верхнее.

Девушка кивнула и бросилась выполнять.

Я же смотрела на стену.

Там было четыре пустых места.

Не таких, как в горнице Яромиры, где снятые платы оставили светлые прямоугольники. Здесь пустоты были меньше. На деревянной перекладине висели несколько женских узлов: тканевые мешочки, свёртки, перевязанные тесёмками. И между ними — четыре промежутка, слишком ровные, чтобы быть случайными.

— Здесь тоже что-то висело.

Всеслава закрыла сундук, который только что открыла.

— В кладовых всегда что-то висит.

— Четыре места.

— Княгиня, вы пришли за полотном.

— А нашла пустоту. Она у вас плохо спрятана.

Малуша застыла у сундука с рулоном в руках.

Всеслава подошла ко мне ближе.

— Не всякая пустота просит, чтобы её заполнили.

— Иногда просит.

— Иногда убивает того, кто услышал.

Я уже устала от этого. От предупреждений, которые всегда звучали так, будто меня хотят спасти и напугать одновременно.

— Вы знали их всех? — спросила я тихо.

Всеслава не ответила.

Я показала на пустые места.

— Добраву. Рогнеду. Ладу. Огнеславу.

Малуша ахнула, но не перебила.

Лицо Всеславы осталось спокойным. Только пальцы чуть сжались на связке ключей.

— Имена тяжёлые, если носить все сразу.

— А если бросить — кто-то другой поднимет ложь.

Она долго смотрела на меня.

Потом резко отвернулась, подошла к дальнему сундуку и открыла его маленьким медным ключом.

— Трогать будешь только то, что дам.

Я не сразу поняла.

— Вы покажете?

— Я дам полотно для раненого. И, может быть, найду старую ветошь.

Она вынула из сундука сложенный плат.

Ткань была светлая, тонкая, с вышивкой по краю. Не ветошь. Хорошая вещь. Очень хорошая. На одном углу — маленькие цветы и птицы, вышитые жёлтой и белой нитью. Плат давно лежал без движения, но хранил запах сухих трав.

— Добрава? — спросила я.

Всеслава положила его на стол.

— Первая княгиня любила светлое.

Я коснулась края двумя пальцами.

Не знаю, почему это оказалось так больно.

До этого Добрава была для меня строкой в чужой истории: первая жена, роды, болезнь, горький корень, Ясна. Теперь она стала женщиной, которая выбирала нити, держала иглу, возможно, вышивала у окна, пока ребёнок спал рядом.

— Она сама вышивала?

— Сама. Говорила, что руки должны помнить радость, а не только работу.

Слова прозвучали неожиданно мягко.