Книга Пятая Жена Сурового Князя, страница 50 – Маргарита Фуаро

— Эти вещи принадлежали вашим жёнам.

— Моим жёнам, — повторил он.

Впервые эти слова прозвучали не как власть.

Как рана.

Но я не отступила.

— Тогда почему они спрятаны по щелям, сундукам, печам и чужим рукам? Почему их имена запрещены? Почему первая жена вышила пять волчьих голов, хотя была первой? Почему Рогнеда царапала дверь? Почему Лада оставила слишком удобную варяжскую монету? Почему смерть Огнеславы переписали другой рукой?

Ратибор застыл.

На последнем вопросе.

Значит, не всё знал.

Или знал, но надеялся, что я не узнаю.

— Кто показал тебе монету? — спросил он.

— Вопрос не в монете.

— Для меня — в монете.

— Потому что её нашёл Твердята?

Теперь он совсем не шевелился.

За его лицом что-то работало — быстро, опасно, без единого лишнего движения. Князь считал не слова. Последствия.

— Всеслава, — сказал он.

Не вопрос.

Я промолчала.

— Она теряет осторожность.

— Может, ей надоело быть осторожной вместо честной.

— Осторожные живут дольше.

— Первые четыре тоже?

Он резко шагнул ко мне.

Малуша отступила к стене.

— Я говорил тебе не приближаться к их именам.

— Вы говорили много запретов.

— Потому что ты лезешь туда, где один неверный шаг поднимет кровь.

— Их кровь уже подняли. Просто вы велели всем делать вид, что пол чистый.

Он ударил ладонью по столу.

Гребень подпрыгнул. Чёрная сонница рассыпалась сухими листьями. Малуша зажала рот рукой.

— Ты ничего не знаешь!

— Тогда расскажите!

Тишина после моего крика оказалась страшнее его удара.

Я сама не ожидала, что сорвусь.

Ратибор смотрел на меня. Близко. Тяжело. В его глазах была ярость, но за ней — что-то ещё. То, чего он всегда избегал показать. Усталость. Боль. И страх, который не полагался человеку с мечом и княжьей гривной.

— Рассказать? — тихо спросил он. — Что Добраву хоронили три дня, потому что её род требовал открыть тело, а моя мать стояла у дверей и говорила, что княгиню не будут резать после смерти? Что Ясна кричала в колыбели, а я не мог зайти в горницу, потому что там пахло молоком и травами?

Я замолчала.

Он взял платок с лавки, тот самый, которым Малуша вытирала воду, и сжал в кулаке так, будто держал горло прошлого.

— Рассказать, как Рогнедин род прислал людей с топорами, когда её нашли у воды? Они не хотели правды. Они хотели моей головы. Им было легче сказать, что Волчий князь утопил жену, чем признать, что их дочь умерла в доме, где каждый молчал.

— А Лада?

Его лицо закрылось.

Сразу.

— Не произноси её имя.

— Почему? Потому что сбежала?

— Потому что о живых иногда надо молчать крепче, чем о мёртвых.

Я не сразу поняла.

Потом слова дошли.

О живых.

Лада жива?

В груди словно открылась холодная яма.

— Вы знали.

— Я много чего знаю.

— И всё равно позволили всем считать её беглянкой? Предательницей?

— Это спасло ей жизнь.

— Или спасло вам лицо?

Он резко повернул голову.

Попала.

Я видела.

И пожалела не о словах — о том, что они оказались правдой только наполовину. А половинчатая правда иногда ранит хуже лжи.

Ратибор подошёл к окну. На несколько секунд я видела только его спину: широкие плечи, тёмный мех, рука на поясе. Человек, который привык держать дом, землю, дружину, мать, ребёнка, мёртвых жён и живую вину — всё на себе. И всё равно не удержал.

— Ты думаешь, я стёр их, — сказал он, не оборачиваясь.