Книга Пятая Жена Сурового Князя, страница 43 – Маргарита Фуаро

На снегу лежал совсем молодой парень. Лет семнадцать. Может, восемнадцать. Лицо серое, губы сжаты, глаза широко открыты. На бедре — глубокая рана, рваная, грязная. Кровь толчками вытекала между пальцами мужчины, который пытался её зажать.

Рядом стоял Ждан. Он уже держал в руках железную полосу, которую слуга совал в угли жаровни.

— Прижечь, — сказал он. — И крепкого макового настоя. Чтобы не бился.

Я увидела железо.

Чёрное. Закопчённое. С налипшей грязью.

— Не трогать.

Ждан обернулся.

На миг на его лице появилось такое выражение, будто он увидел не меня, а болезнь, которая вернулась.

— Уведите княгиню.

— Если прижжёте этим, он может умереть не от крови, а от гнили в ране.

— Что?

— Грязное железо. Грязные руки. Глубокая рана. Потом жар, отёк, гной, смерть. Хотите короче? Вы его добьёте.

Дружинники загудели.

— Баба лекаря учит, — сказал кто-то.

— Княгиня кровь увидела и решила, что умная стала.

Я опустилась на колени рядом с раненым. Мужчина, державший рану, попытался меня оттолкнуть, но я перехватила его запястье.

— Дави выше. Сильнее. Вот так.

Он растерянно подчинился.

Раненый застонал.

— Как зовут? — спросила я.

Парень не ответил. Губы дрожали.

Кто-то рядом сказал:

— Микула.

— Микула, смотри на меня. Не закрывай глаза.

— Больно, — выдохнул он.

— Знаю. Это хорошо.

Он моргнул.

— Хорошо?

— Значит, живой.

За моей спиной раздался тяжёлый голос:

— Что здесь творится?

Толпа расступилась.

Добрыня Каменный был именно таким, каким его следовало назвать. Не просто крупным — плотным, тяжёлым, собранным из костей, мяса и привычки командовать. Седина в бороде, широкий нос, старый шрам через подбородок. Он посмотрел на меня так, как смотрят на трещину в стене крепости: неприятно, неожиданно, но надо понять, насколько опасно.

— Княгиня, — сказал он. — Это не место для вас.

— Для него тоже не место умирать в снегу.

— Ждан лечит.

— Ждан собирается жечь грязным железом.

Ждан шагнул вперёд.

— Воевода, велите убрать её.

Добрыня не сразу ответил. Посмотрел на рану. На железо. На мои руки.

— Ты можешь сделать лучше?

— Могу попытаться не сделать хуже. Нужен кипяток. Много. Чистая ткань. Мёд. Крепкая нить. Острый нож — чистый, не тот, которым только что резали ремень или мясо.

Дружинники снова загудели.

Добрыня прищурился.

— Мёд?

— На рану. Потом объясню.

— Нить?

— Если сосуд не перебит полностью, надо стянуть края. Хотя бы частично. И остановить кровь.

Ждан почти задохнулся от злости.

— Она несёт бред.

Я подняла на него глаза.

— А вы несёте грязное железо.

Кто-то из дружинников хмыкнул. Ждан резко повернулся, но не понял, кто именно.

Добрыня вдруг сказал:

— Дать, что просит.

Ждан застыл.

— Воевода!

— Если парень умрёт, ты скажешь, что баба виновата. Если выживет — скажешь, что боги смиловались. Тебе всё равно найдётся слово.

В толпе стало тише.

Я посмотрела на Добрыню внимательнее.

Каменный — не значит глупый.

Воду принесли быстро. Ткань тоже. Мёд — из кухни, в маленьком горшке. Нож Добрыня вынул свой, протянул рукоятью ко мне.

— Чистый?

— Для врагов — да.

— Для раны надо лучше.

Я опустила нож в кипяток. Потом велела Малуше держать ткань над паром. Девушка была белая как мел, но руки у неё слушались.

— Микула, — сказала я. — Сейчас будет больнее.

Он слабо усмехнулся.