Книга Подменная кадетка ледяного командора, страница 3 – Николетта Фэй

Шов до сих пор ровный, и форма почти подходит мне по росту.

Мама помогает молча: убирает лишнюю ширину на спине, затягивает ремень, прячет волосы под кадетскую шапку. На верхней пуговице мама замирает: её она пришивала Рену перед последним отъездом.

— Он всегда оставлял ворот расстёгнутым, — говорит мама сердито, будто брат стоит рядом. Затем застёгивает его до конца. — А ты сутулишься, когда боишься. Не сутулься. Сразу заметят.

— Я не боюсь.

Мама смотрит на меня поверх очков, и я перестаю спорить. Расправляю плечи; ткань сразу натягивается под руками сильнее, чем должна.

До академии четыре часа на почтовых санях. В дороге я перечитываю: «вернуться из особой командировки». Извещение о гибели утверждало, что Рен погиб на учебном переходе у западного хребта. Два документа рассказывают о последних днях брата разные истории, и оба заверены людьми, которым нас учили верить.

К вечеру горы смыкаются вокруг дороги. Северная академия поднимается над ущельем: серые корпуса, башни с синими огнями и высокая стена, по которой бежит ледяное свечение. За воротами ударяет тренировочный колокол.

Я спускаюсь с саней у пропускной арки. Возница уезжает сразу, и отступать становится некуда. Двое стражников требуют жетон и приказ. Старший скользит по мне усталым взглядом; высокий воротник и тень от шапки скрывают половину лица.

— Опоздали, Эстен, — бросает он, вставляя жетон в прорезь ледяной стойки. — Особая командировка закончилась позавчера.

Я молчу. Рен тоже не стал бы оправдываться, пока ему не задали прямой вопрос. Стражник прикладывает приказ к прозрачной пластине, и снежная жила внутри бумаги вспыхивает.

Свет проходит по арке сверху вниз. Пальцы на ремне немеют. Я жду тревоги, окрика, рук на плечах.

Из пропускного контура раздаётся ровный женский голос:

— Кадет Рен Эстен. Личность по жетону подтверждена. Статус: действующий кадет Северной военной академии. Жизненный реестр открыт.

Стражник вынимает жетон и протягивает его мне.

— Проходите, — бросает он. — По документам вы числитесь живым.

Жетон остаётся у стражника в ладони, а синее свечение уже гаснет. За спиной звенит упряжь следующего экипажа. У ворот всё идёт своим чередом, будто контур не подтвердил жизнь человека, которого мы вчера похоронили.

— Эстен, вы уснули? — Стражник подаёт жетон ближе. В его голосе обычное раздражение; он не слышит ничего странного. — Забирайте и освободите арку.

Я прячу жетон под шинель. Металл холодит грудь через рубаху.

— Канцелярия ещё работает? — спрашиваю низко. После четырёх часов молчания голос саднит, притворяться почти не приходится.

Стражник уже отворачивается к новому экипажу.

— Вернувшимся с закрытого задания сначала отметиться у дежурного и занять прежнее место. Канцелярия утром. Вас проводят.

Утром я здесь быть не собиралась. Несколько часов, сказала я маме: пройти контур, потребовать объяснений и вернуться до того, как кто-нибудь присмотрится к чужому лицу. Теперь канцелярия закрыта, а ворота за моей спиной принимают следующий обоз.

Ко мне подходит молодой капрал с доской учёта. По вытертым локтям видно: он дежурит давно и хочет закончить обход.

— Третий корпус, северное крыло, комната тридцать семь, — сообщает он. — Постельное и форма за вами сохранены. На вечернюю проверку явиться обязательно.