Книга Брошенная невеста. Обманутая жена, страница 135 – Кристина Юраш

— На, — сказала она, ставя передо мной щербатую кружку. — Как работала, так и поела.

Я ела. Деревянной ложкой с обломанным краем. Хлеб размок не сразу. Он скрипел на зубах, отдавал плесенью и дымом. Но я глотала. Медленно. Осторожно. Потому что уже поняла: здесь еда была не едой. Здесь еда была разрешением жить ещё немного. Я ненавидела каждую ложку. И ждала следующую.

Вода была из ведра у двери. Холодная, с привкусом железа и тины. Мне налили в деревянную плошку, из которой до этого пил кто-то из детей. На краю осталась засохшая полоска молока или слюны. Я отвернула плошку другой стороной.

Люси заметила.

— Фу, какая нежная, — сказала она, вытирая руки о передник. — Ничего. Поживёшь у нас — и не такое пить станешь.

Джордж почти не смотрел на меня. Большой, сутулый, с тяжёлыми руками и опущенными плечами, он двигался по избе так, словно старался занимать как можно меньше места, быть тенью, которую не замечают. Утром, пока жена храпела, он намазал мне ногу мазью и перевязал. Молча. Неумело, но аккуратно. Его пальцы пахли древесной корой и дымом. Когда я зашипела от боли, он вздрогнул.

— Потерпи, госпожа, — пробормотал он, не поднимая глаз.

— Какая она тебе госпожа? — тут же рявкнула Люси, проснувшаяся от моего тихого вскрика боли. — Работница она теперь. Бесплатная. И нечего с ней панькаться! Чай, не родная!

Дровосек замолчал. И больше до вечера не сказал мне ни слова.

Я смотрела на его широкую спину и понимала: этот человек вынес меня из леса, разжал капкан, перевязал ногу. Может быть, спас мне жизнь. Но спасти меня от своей жены он не мог. Или не хотел настолько сильно, чтобы решиться.

Сначала я пыталась найти им оправдание. Бедность — это ужасно. Тяжело быть милосердным, когда в доме нечего есть, дети кашляют, а каждая нитка на счету. Я повторяла это про себя, словно молитву.

Но простить не получалось.

Не по-настоящему.

Потому что бедность могла объяснить голод. Но не удовольствие, с которым меня унижали.

Вечером Люси сунула мне на руки младшего.

— Подержи. Орёт, аж голова трещит.

Ребёнок был тяжёлый, горячий, с мокрым носом и слипшимися от слёз ресницами. Он сразу начал ёрзать, бить меня пятками по больной ноге. Я зажмурилась, чтобы не вскрикнуть, стиснув зубы так, что заныли скулы.

— Тише, — прошептала я, качая его.

Он посмотрел на меня круглыми, испуганными глазами и вдруг схватил пальцами край моей чужой, грубой рубахи.

— Ты пахнешь не как мама, — сказал он, шмыгнув носом.

— А как?

Он подумал, наморщив лоб.

— Как дым. И кровь.

Я медленно выдохнула, чувствуя, как к горлу подступает тошнотворный ком.

— Значит, уже почти как все здесь.

Он не понял. Прижался лбом к моему плечу и через несколько минут уснул, тяжёлый и доверчивый.

Я держала его и думала только об одном.

Нога. Как только я смогу поставить ногу на пол. Как только смогу хотя бы доковылять до двери. Как только боль станет не белой, а терпимой. Я уйду. Через лес. Через топи. Через овраги. Пусть умру там. Но не здесь. Не в этой избе, где мою жизнь оценили в платье, серьги, штопаные рубахи и несколько ложек похлёбки.

Я уже почти поверила, что ночь пройдёт так же. Шумно. Грязно. Голодно. Но вдруг снаружи я услышала звук коней.

Люси замерла. Она как раз снимала с печи чугунок и ругалась на девочку за то, что та плохо вытерла стол. Рука с тряпкой застыла в воздухе. Лицо, ещё секунду назад злое и усталое, стало внимательным, настороженным.