Книга Брошенная невеста. Обманутая жена, страница 118 – Кристина Юраш

И впервые за этот вечер я точно знал, что делать.

Не как исправить всё. Не как вернуть доверие Ирьяны. Не как найти слова на утро. Этого я всё ещё не знал. И, возможно, не узнаю никогда — потому что есть вещи, которые нельзя починить словами.

Но одну дверь я мог закрыть уже сейчас.

И должен был закрыть. Не ради себя. Не ради гордости. Ради женщины наверху, которая ненавидела себя за то, что поверила мне. Я не мог вернуть ей веру этой ночью. Но я мог сделать так, чтобы завтра утром, когда она откроет глаза, в этом доме и в моей жизни не было никого, кто напоминал бы ей о том, почему она перестала верить.

Я спустился по лестнице. Камень ступеней был холодным даже через подошвы сапог. Фонари в коридоре горели тускло, фитили опущены низко, и тени ложились на стены длинными, кривыми фигурами, похожими на людей, которые стоят и ждут, не зная, чего именно.

Дверь малой гостиной была приоткрыта.

Я толкнул её.

Дверь малой гостиной открылась без звука.

В этом доме ничто не скрипело без моего разрешения — ни двери, ни ступени, ни слуги, ни гости, слишком хорошо понимавшие, в чьи стены вошли.

И всё же порог я переступил с тем чувством, с каким входят в склеп: ожидая, что воздух внутри окажется тяжелее, чем снаружи.

Так и вышло.

Пахло розами — теми самыми, тяжёлыми, которые Миранда всегда предпочитала. Запах въелся в обивку кресла, в ковёр, в самый воздух, словно она сидела здесь не полчаса, а годы. У камина горели два полена, уложенные крест-накрест, и их ровный, почти сонный треск казался единственным живым звуком в комнате.

Миранда сидела в моём кресле.

Не в гостевом, не на диване, не у столика, где обычно располагались дамы, которым требовалось переждать дождь или дождаться экипажа. В моём. В том самом, тёмно-зелёном, с потёртым на подлокотнике бархатом, в котором я иногда читал поздно вечером, когда не хотел возвращаться в спальню.

Под её локтем, на кожаной закладке, лежала книга, которую я не дочитал — трактат о границах северных поместий, скучный, как ноябрьский дождь. Она даже не взглянула на него.

Перчатки она сняла и положила рядом — одну поверх другой, аккуратно, словно это были не перчатки, а маленькие ручные зверьки, которых она уложила спать.

Пальцы грели о фарфоровую чашку, тонкую, почти прозрачную на свету, с золотой каёмкой по краю. На блюдце лежала долька лимона, выжатая почти до белой горечи — мякоть превратилась в сухую, жалкую губку. Рядом стояла тарелка с пирожными: миндальные, с вишнёвой начинкой, те самые, которые Нора заказала для вечернего чая.

Миранда не притронулась ни к одному.

Разумеется. Миранда никогда не ела, когда хотела, чтобы на неё смотрели.

Она подняла глаза, и я увидел, как огонь камина отразился в её зрачках двумя крошечными, дрожащими огоньками. И улыбнулась.

— Я знала, что вы придёте.

Когда-то эта улыбка могла бы остановить мне дыхание.

Теперь улыбка только раздражала.

Не так, как раздражает глупость или непослушание слуги. Иначе — как раздражает звук капающей воды в комнате, где только что умер человек. Тихое, назойливое, неуместное напоминание о том, что мир продолжает делать вид, будто ничего не случилось.

Наверху, за двумя этажами каменных стен, моя жена сидела на краю кровати и ненавидела себя за то, что позволила себе поверить мне. А здесь, в тёплой, натопленной гостиной, сидела женщина, которая считала моё появление началом новой сцены. Её сцены.