Книга Брошенная невеста. Обманутая жена, страница 119 – Кристина Юраш

— Вы ошиблись, графиня.

Улыбка дрогнула. Совсем чуть-чуть, на долю секунды, как пламя свечи, когда кто-то резко открывает окно.

— В чём же?

Я вошёл в комнату и остановился у двери. Не стал подходить ближе. Не хотел давать ей даже возможности представить, что между нами всё ещё существует расстояние, которое можно сократить.

— Я пришёл не для того, чтобы вымаливать у вас прощение.

Она медленно поставила чашку на блюдце. Фарфор звякнул — тонко, почти музыкально, с тем особенным звуком, с каким звенит только очень дорогой фарфор, сделанный руками, которые давно превратились в прах.

— Правда? — спросила она мягко. — А мне показалось, вы всё-таки передумали.

Я посмотрел на неё. На эту мягкость. На эти влажные глаза. На этот дрожащий голос. Как же долго мне казалось, что в этом есть доброта. Что в этом есть нежность. Что в этом есть хрупкость.

Теперь я видел только привычку. Привычку получать. Привычку ждать, что мир сам подаст ей руку, подставит кресло, распахнёт двери и извинится за то, что заставил ждать.

— Я пришёл проследить, чтобы вы уехали.

Миранда замерла. Улыбка исчезла не сразу. Она держала её на лице ещё несколько секунд, упрямо, почти отчаянно, как держат на плечах шаль, когда холод уже пробрался до костей и шаль давно не греет, но снять её — значит признать, что холодно.

Потом улыбка осыпалась.

— Вы не говорите серьёзно.

— Говорю.

— Олвинд…

— Герцог Арундел!

Она резко вдохнула. Я забрал у неё то, что она считала своим по праву рождения.

Миранда медленно поднялась. Платье — голубое, то самое, с серебряной вышивкой по подолу, — мягко соскользнуло с кресла, ткань легла складками у её ног, как вода. Даже сейчас она умела вставать красиво. Так, чтобы свет камина скользнул по щеке, чтобы ресницы отбросили тень, чтобы тонкая шея казалась беззащитной. Раньше я бы заметил это первым. Раньше я бы замер, поражённый, как мальчишка, впервые увидевший, как женщина поправляет волосы.

Теперь заметил — и ничего не почувствовал. Только сухое, почти деловое наблюдение: она всё ещё играет. Даже когда проигрывает.

— Вы хотите унизить меня? — тихо спросила она.

Я почти усмехнулся. Унизить. Странное слово из её уст. Она произносила его так, словно унижение было редкой болезнью, которая впервые коснулась её кожи, словно она не знала, каково это — когда отец бьёт тебя при гостях, потому что ты испортила платье, которое стоило целое состояние.

И я снова увидел Ирьяну.

У алтаря. На полу. С вином на платье, с отцовской пощёчиной на щеке, с обрезанными волосами.

— Нет, — сказал я. — Я хочу, чтобы вы покинули мой дом.

— Ваш дом, — повторила Миранда.

В её голосе появилась острота. Вот теперь она злилась. По-настоящему. Не красиво. Не для сцены. Просто злилась, потому что мир вдруг отказался исполнять её роль.

— Забавно. Сегодня утром, полагаю, вы были бы рады видеть меня здесь.

— Сегодня утром я был глупее.

Она побледнела. Я видел, как кровь отливает от её лица, как под кожей проступают те самые голубые прожилки, которые я только что заметил на шее.

— Как жестоко.

— Возможно.

— Вы стали таким из-за неё?

Я не ответил. Потому что понял: стоит мне дать ей даже один спор об Ирьяне, и она решит, что снова имеет право стоять между нами. Она не имела. Больше нет.

— Хартли, — сказал я, не оборачиваясь.