Книга Брошенная невеста. Обманутая жена, страница 117 – Кристина Юраш

Перо висело над бумагой. Чернильная капля на кончике разбухала, тяжелела, и я смотрел на неё, как смотрят на вещь, которая вот-вот упадёт и всё испортит, но не могут пошевелиться, чтобы предотвратить.

Капля упала.

Растеклась по бумаге тёмным, неровным пятном, поглотив последнюю букву её имени. Я смотрел на это пятно и думал: вот так же я поступил с ней. Пришёл с каплей прошлого и позволил ей растечься по всему, что могло бы стать нашим.

Я медленно отложил перо. Чернила ещё не успели высохнуть. Буквы блестели в свете лампы, живые, тёмные.

Ирьяна.

Одно имя. Единственное слово, которое я сейчас мог написать честно.

В дверь постучали.

Не громко. Не робко. Ровно столько раз, сколько нужно, чтобы не нарушить тишину, но быть услышанным. Я знал этот стук. Двадцать лет этот человек стучал в мои двери именно так.

— Войдите.

Дворецкий вошёл бесшумно. Лицо его было спокойным. Настолько спокойным, что я сразу понял: новости мне не понравятся. Хартли всегда был спокоен. Когда умирала моя мать — спокоен. Когда горело западное крыло — спокоен. Спокойствие было его бронёй, и сейчас он выглядел спокойным, как надгробная плита.

— Уехала? — с раздражением спросил я.

Он поклонился. Чуть глубже, чем обычно.

— Нет, ваша светлость.

Я медленно выпрямился.

— Что значит — нет?

— Леди Миранда расположилась в малой гостиной.

Пауза. Очень короткая. Но в ней уже было достаточно. Достаточно для того, чтобы я услышал то, чего он не сказал: она не собирается уезжать.

— Расположилась? — переспросил я, сминая листок бумаги.

— Да, ваша светлость.

Я смотрел на него. Он смотрел чуть в сторону, почтительно и неподвижно, как человек, который давно научился не видеть того, что видеть не положено.

— Она пьёт чай, — добавил он.

Несколько секунд я молчал. В тишине кабинета я слышал, как тикают часы на стене — те самые, что достались мне от деда, с их тяжёлым, размеренным ходом, который я обычно не замечал, но сейчас каждый удар маятника отдавался в висках.

— Чай.

— С лимоном, ваша светлость.

В другое время я, возможно, оценил бы сухость его тона. Хартли не позволял себе иронии — никогда, ни при каких обстоятельствах. И то, что он добавил «с лимоном» именно так, с той еле уловимой интонацией, с какой сообщают о неизбежном, говорило мне больше, чем любые слова.

Наверху моя жена сидела на краю кровати и ненавидела себя за то, что поверила мне.

А внизу женщина, из-за которой эта ненависть получила имя, пила чай. С лимоном. В малой гостиной. В том самом кресле, где я иногда читал перед сном.

— Что она сказала? — спросил я.

— Что вы не выставите её силой.

Я закрыл глаза.

За веками стояла темнота, но не та, что приносит покой. Та, что приходит, когда ты смотришь внутрь себя и видишь там то, чего не хотел видеть. Миранда всё ещё играла. Даже теперь. Даже после всего. Она всё ещё была уверена, что достаточно задержаться в моём доме, достаточно красиво сесть у камина, достаточно дождаться, пока я остыну, — и мир снова повернётся к ней лицом.

Мир слишком долго поворачивался к ней лицом.

Хватит.

Я открыл глаза. Кабинет стал чётче. Запах кожи и чернил вернулся — резкий, требовательный, запах комнаты, где не было места сомнениям.

— Карета?

— Ждёт у крыльца, ваша светлость.

— Хорошо.

Я прошёл мимо Хартли к двери. Он не обернулся, не поклонился повторно, не сказал ни слова — он просто стоял там, где стоял, и это молчание было его способом сказать: я знаю, что вы сделаете правильно.