Книга Гроза над Неаполем, страница 85 – Алексей Фирсов

Там, в густой тени старой виноградной лозы, стоял наш «глухонемой Степан». Отблески фейерверков лишь на мгновение выхватывали из темноты его лицо, перепачканное сажей. Лейтенант Франсуа Жербо неподвижно смотрел в небо, расцвеченное огнями, которые праздновали гибель его боевых товарищей и поражение его родины.

В этот момент в нем не было ни капли той пикардийской веселости, с которой он недавно разучивал смоленские ругательства. Плечи его были поникшими, а в глазах, когда очередной огненный шар осветил двор, я увидела глубокую, затаенную боль солдата.

Мы делили один хлеб, один кров и смеялись над одними шутками. Но сейчас, под небом ликующего Неаполя, невидимая пропасть войны снова легла между нами. Я стояла на освещенном балконе среди победителей, а он скрывался во мраке — побежденный, сломленный, но живой.

Глава 44. Внук графа Воронцова

Радость от побед русского оружия оказалась недолгой. Неаполитанский террор, словно ненасытное чудовище, продолжал пожирать людей, и на этот раз его костлявая рука дотянулась до самого сердца нашего дома.

Однажды утром я не нашла Архипа ни на конюшне, ни во дворе. Жозеф обнаружил его в дальнем углу погреба. Старый, несгибаемый смолянин, который не моргнув глазом стоял с ломом против разъяренной толпы, сидел на земляном полу, закрыв лицо огромными, огрубевшими руками, и глухо, страшно рыдал.

Ему передали весточку из городских казематов. Его младший сын, Павел, гордость отца, отправленный учиться живописи у итальянских мастеров, был арестован. Юноша, с головой ушедший в искусство, поддался романтике свободы и несколько раз посетил собрания местного якобинского клуба во времена Партенопейской республики. Теперь, когда вернулась власть короля, кто-то из «друзей» донес на него. Павла бросили в тюрьму, и его ждала неминуемая виселица.

Я не стала тратить время на слезы и расспросы.

— Запрягайте карету! — крикнула я, набрасывая на плечи темную мантилью. — Жозеф, со мной.

Мы гнали лошадей так, словно за нами гнались демоны. Я ворвалась в резиденцию кардинала Фабрицио Руффо, сметая на своем пути опешивших секретарей.

Его Эминенция принял меня в своем кабинете. Кардинал выглядел глубоко несчастным и больным стариком; террор, развязанный именем короля, медленно убивал его собственную душу.

— Ваша Эминенция, я пришла просить о жизни, — начала я, едва двери закрылись. — В застенки брошен юноша, художник. Его обвиняют в связях с якобинцами.

Руффо тяжело вздохнул и покачал головой:

— Ах, графиня... Их тысячи. Королевские судьи обезумели, они казнят детей за неосторожное слово. Мое влияние на короля сейчас ничтожно, вы же знаете. Я не могу вытащить из петли каждого неаполитанского дурака, начитавшегося Вольтера.

— Он не неаполитанец, — мой голос зазвенел от напряжения, разрезая тишину кабинета. — Он русский подданный. И больше того. В нем течет кровь моего покойного мужа. Этот мальчик — родной внук графа Василия Петровича Воронцова!

Кардинал потрясенно поднял на меня глаза. Я никогда никому не открывала тайну происхождения Архипа, но сейчас на кону стояла жизнь. Я быстро, сжато рассказала Руффо правду.

Лицо прелата потемнело. Казнить неаполитанского студента — это одно. Но повесить внука покойного посла могущественной Российской Империи, чьи войска сейчас освобождают Италию, — это скандал катастрофических масштабов.