Книга Гроза над Неаполем, страница 26 – Алексей Фирсов

Но он не знал, что за эти годы в Париже и Неаполе мы научились выживать в таких условиях, которые блестящему петербургскому щеголю даже не снились в его худших кошмарах.

— Хорошо, — я резко выпрямилась и с вызовом посмотрела на мужа. — Значит, отставки не будет. Мы принимаем правила игры, Василий Петрович. Мы будем служить новому императору с таким усердием, что ни один вице-канцлер не найдет к чему придраться. Мы окопаемся в Неаполе так глубоко, что нас отсюда не выковыряет ни Куракин, ни Бонапарт.

Граф Воронцов посмотрел на меня с легким, почти благоговейным удивлением, которое быстро сменилось той самой хищной, азартной улыбкой старого волка.

— Я всегда говорил, что ваша дерзость, графиня, это наше главное оружие, — он взял мою руку и поднес к губам. — Что ж. Раз Бриллиантовый князь желает играть в дипломатические шахматы, мы сдадим ему такую партию, от которой содрогнется весь Зимний дворец.

Глава 13: Директива: «Оценить корсиканца»

Апрель тысяча семьсот девяносто седьмого года ворвался в Неаполь буйным, ослепительным цветением. Воздух был густым от аромата флердоранжа и жасмина, а Тирренское море сверкало так безмятежно, словно в мире не существовало ни войн, ни гильотин, ни мстительных императоров.

Но для нас эта весна была отравлена.

С того самого дня, как мы получили отказ в отставке, подписанный вице-канцлером Куракиным, наша вилла жила в состоянии перманентной, изматывающей осады. Мы ждали удара. Бриллиантовый князь, получивший огромную власть из рук безумного императора Павла, не из тех людей, кто довольствуется лишь бумажными угрозами. Он должен был дернуть за поводок.

И он дернул.

Второй пакет из Петербурга прибыл не с обычным фельдъегерем, а с личным курьером вице-канцлера — высокомерным молодым офицером, который смотрел на нас так, словно мы уже были государственными преступниками.

Мы с Василием Петровичем уединились в кабинете. Граф сел за свой массивный стол, сломал печать с личным гербом Куракина и извлек из конверта несколько листов плотной бумаги, исписанных изящным, витиеватым почерком.

Я стояла у окна, скрестив руки на груди, и наблюдала за лицом мужа. Сначала Василий Петрович нахмурился, затем его губы плотно сжались, превратившись в тонкую, бескровную линию. Наконец, он отложил письмо и издал короткий, сухой смешок, в котором не было ни капли веселья.

— Гениально, — глухо произнес граф, откидываясь на спинку кресла. — Я всегда недооценивал интеллект Александра Борисовича. Ссылка пошла его яду на пользу. Он выдержался, как хорошее кьянти.

— Что там, Василий Петрович? — я подошла к столу, чувствуя, как внутри сжимается тугая пружина тревоги. — Приказ о возвращении в Петербург?

— Хуже, Аннушка. Гораздо хуже, — муж потер переносицу. — Возвращение в Петербург дало бы мне шанс защищаться при дворе. А то, что придумал наш Бриллиантовый князь... это изящный, безупречно оформленный смертный приговор.

Он пододвинул ко мне письмо.

— Читайте.

Я склонилась над листами. Почерк Куракина был таким же щегольским, как и он сам. Письмо источало ядовитую, придворную вежливость:

«Его Императорское Величество Государь Павел Петрович, высоко ценя ваши былые заслуги и непревзойденный аналитический ум, изволил поручить вам миссию чрезвычайной государственной важности. В то время как австрийские союзники терпят постыдные поражения в Северной Италии, Петербургу жизненно необходимо иметь независимый, объективный взгляд на корень этой проблемы...»