Книга Школа. Никому не говори. Том 3, страница 66 – Руфия Липа

— Что делаешь, дочь? – поинтересовалась Александра Григорьевна, войдя как всегда без стука в комнату девочки. Она оглядела копны одежды и распахнутый настежь шкаф.

— Примерку устроила, мамуля! – Подросток грациозно подпрыгнула, обвила руками шею женщины и чмокнула в щёку. – У меня столько клёвых вещей лежит без дела, а я их совсем не ношу. Качество потрясающее! Ни у кого в классе таких шмоток нет, все сплошь в синтетике ходят, здоровье губят. Спасибо, что заботишься и бережёшь!

— Ну так на то я и мать родная! – зарделась старшая Поспелова. – Чуяла, когда советские вещи скупала, что всё пригодится! Травят, душат простой народ продажные политики заграничной дрянью, чтобы мы болели и не плодились! Всё народное приватизировали, украли! Наконец-то время пришло, дочка, всё сделанное мною оценить. Умнеешь, и это не может не радовать! Эту кофту, помню, я носила, когда Леночкой, мученицей, беременная была. Ой, а плащ (представляешь, Люба?) твоя тётка подарила, я его лет в двадцать пару раз надела, и всё! Мода повторяется: теперь мои запасы тебе пригодились.

— Ещё как, мамулечка! – улыбнулась дочка, ещё раз поцеловав в щёку погрузившуюся в воспоминания женщину.

Александра присела на стул, решив остаться в комнате, но Любу это ни капли не смутило. Наоборот, она продолжила создавать нелепые образы при матери, прилежно кивая и выслушивая назойливые советы.

«Постарайся с мамой ругаться поменьше. А лучше – совсем не ругаться. Споря и огрызаясь, ты привлекаешь её внимание. Слушай, улыбайся, кивай, но делай своё. Пусть предки и дальше пребывают в приятном неведении насчёт твоей жизни», – вспомнила школьница слова повесы и тут же мило улыбнулась маман, клявшей бесстыжую невоспитанную молодёжь.

«Но если мама начнёт подозревать?» – спросила она у не по годам взрослого приятеля.

«Хочешь обезоружить человека до того, как он загонит тебя в угол и заставит оправдываться или каяться? Задай прямой вопрос и поставь в неудобное положение. Поняла?»

— Раньше ты у зеркала столько времени не крутилась! – заметила товарный кассир, подперев рукой хмурое, тревожное лицо. – Мальчиками увлеклась? Смотри, если школу забросишь…

— Подозреваешь, что я по рукам пошла? Так своди меня к гинекологу. Пусть при тебе посмотрит и всё скажет. Там же сейчас мужик принимает? – невинно предложила девушка.

— Ну что ты, лишнее! – стушевалась мать.

Люба, не дав ей оправдаться, продолжила:

— Думаю, потом вся станица сплетничать будет, что ты дочку подозреваешь, по врачам таскаешь и между ног заглядываешь! Чесать языками будут, мусолить…

— Так тебя ж и будут обсуждать! – нашлась хозяйка чем упрекнуть.

— Будут, конечно! Всю семью. Еще и придумают много чего! А какое нам дело до чужих грязных сплетен, мам? Пойдём к гинекологу на днях, а? Хочу, чтобы ты мне доверяла. – Люба, честно заглядывая Григорьевне в глаза, натянула наивно-глуповатую улыбку, скопированную у брюнета.

— И так тебе на слово доверяю, доченька. – Мать, кряхтя, встала и вышла из комнаты.

Тихоня язвительно усмехнулась ей вслед и, едва закрылась дверь, снова повернулась к зеркалу.

«Будем обчищать наш местный рынок?» – продолжала расспрашивать она Ибрагимова, когда подростки возвращались домой в прошлый вторник.

«Местный? Ни в коем случае! Нельзя хулиганить там, где живёшь. Нашей кормушкой будут вокзалы, рынки и таксопарки Краснодара. Камер нигде у них нет, а если и есть, то низкого качества. Нужные люди проверили. Отстёг ментам и местной крыше – наши с Ильёй трудности».