Книга Школа. Никому не говори. Том 3, страница 68 – Руфия Липа

— Что, скотина воровливая, сидишь лыбишься?! – налетела кассир на ничего не подозревавшую армянку, мило беседовавшую через крошечное окошко с пришедшим за сигаретами соседом.

— Чего обзываетесь?! – опешила хозяйка, переводя недоумённый взгляд с Шуры на Любу.

— Расплодилась гнида всякая! Лезет жадное продажное ворьё на нашу землю, чтобы последнее у нас отобрать! Двадцать копеек не додала, лярва!!! Рожу-то какую наела на наших харчах, спекулянтка треклятая! Многих, смотрю, обсчитала, ведьма, сука подколодная! С миру по нитке – а тебе, курве, рубашка, да?! Да чтоб ты подавилась на чужом горе, хапуга ненасытная!

— Возьмите двадцать копеек, ради Бога, ради всех святых! Извините, я ошиблась!!! На вот, девочка, возьми! – примирительно лопотала огорошенная продавщица.

Не знавшая, куда провалиться от позора, Люба робко протянула было ладонь, но разъярённая мать ударила её по руке.

— Нечего подавать как на паперти, жаба прожорливая! Мы знаем, что ты воровка, и вся твоя нечестивая семейка – воры последние! Сдачу честные люди дают сразу, а не выкручиваются, когда с поличным поймали! Не проведёшь, дешёвка! Я на таких мразях на работе собаку съела!

Из соседнего дома на шум вышел ещё один сосед, чтобы посмотреть, в чём дело. Старшая Поспелова орала громко, исступлённо, сотрясая воздух руками и брызжа слюной. Если б торговка не сидела в ларьке, то товарный кассир наверняка бросилась бы на неё с кулаками.

— Тогда зачем пришли, не пойму?! – возмутилась армянка. – Поорать, людей насмешить?!

— Поорать?! – взбесилась ещё больше мать. – Справедливость восстановить, дура необразованная! Когда в советские времена было видано, чтобы в магазинах обсчитывали?!.. Да за такое сажали, в трудовые лагеря отправляли!

— Женщина, послушайте…

— Продали Россию-матушку, нет теперь у нас ни чести, ни закона! – подпрыгивала родительница, повернувшись к двум обалдевшим мужикам-соседям.

— Девочка, возьми двадцать копеек! Извини меня, я ошиблась! – хозяйка протянула из окошка деньги школьнице, пока товарный кассир отвернулась к ошеломлённой публике.

— Извините и Вы меня. Я не смогла её остановить! Мама последнее время немного не в себе. – Люба виновато сжалась, молясь, чтобы мать успокоилась и они побыстрее ушли домой.

— Я так и поняла…

— Что ты поняла, подстилка кобелиная?! – обернулась не вовремя старшая Поспелова.

— Что ты с катушек слетела! Вон, даже твоя дочь говорит, что ты немного не в себе!

Александра Григорьевна замолчала, вперившись звериным взглядом в побледневшее от испуга Любино лицо. Грозное молчание продлилось, наверно, с минуту, а потом женщина снова заговорила, на пониженных тонах, со звенящей сталью в голосе.

— Это неразумный ребёнок. Говорит не думая. Ишь, обрадовалась она, нашла за что зацепиться! Воровка воровкой и останется! Пойдём, Люба.

Едва они отошли шагов на двадцать, мать, белая от ярости, повернулась к дочери и прошипела:

— Что, выслужилась, шлюха спекулянтская?!

— Мам, я не выслуживалась! – жалобно начала оправдываться десятиклассница. – Скандал был ни к чему! Я бы могла разобраться сама…

— Не-е-е-т, дочь, всё было по делу! Ворам нужно указывать их место!!! – ядовито выплюнула Александра Поспелова и, махнув подолом распахнутого пальто, пригнув голову, быстрым шагом поспешила домой.