Книга Школа. Никому не говори. Том 3, страница 67 – Руфия Липа

— Нельзя хулиганить там, где живёшь, – тихо повторила Люба, глядя на отражение. – Нет, бусы лишние. Привлекают. А, может, и хорошо! Чтобы глаз зацепился. Спрошу при встрече у Сэро.

Старшеклассница ещё раз посмотрела на себя, удивившись своему хладнокровию и циничному отношению к тому, чем она собиралась заняться. Отражение её перекосилось от ненависти. Злости и обиды на мир было настолько много, что становилось всё труднее прятать и сдерживать. Раньше Люба так никогда не злилась. В прежние времена она переживала, боялась и надеялась, что отношение к ней – одноклассников, ровесников, посторонних и, главное, в родном доме – изменится. А сейчас яд ненависти переполнял её в один момент, выплескиваясь через край.

Родители с начала года вконец погрузились в гремучие мутные думы. Они общались практически только между собой. Много гневались, злились, ворчали, с тревогой смотрели новости по телевизору, жадно хватая каждое слово ведущего, а потом изливались за обеденным столом потоками ненависти и обиды на правительство и новую реальность. Любу отец да мать вконец перестали замечать, что было ей на руку. Если раньше она пыталась как-то обратить на себя внимание, выслужить хоть каплю ласки, заботы и любви, то теперь, наоборот, не встревала в обсуждения и не поддерживала разговор, молча ела и пила, поглядывая на искорёженные болью и яростью лица взрослых, проклинавших на чём свет стоял всех, кто им чем-то не угодил или просто попался под руку. Завтрак, обед, ужин – даже простое чаепитие – стали на Солнечном 27 полем битвы между прекрасным советским прошлым и грязным бандитским настоящим.

Последний раз на рынок за продуктами Василий Михайлович пошёл с женой вместо Любы. Вернулись оба старика мрачными и разбитыми, хуля предприимчивых спекулянтов, укравших у честного народа ГОСТ и низкие цены.

Разговаривая тихо сама с собой перед зеркалом, школьница репетировала мимику и жесты, убеждаясь опять, как Сэро прав: если б не отражение, она никогда бы не додумалась о многих нюансах, выдававших на деле её с головой.

«Когда вру, глаза увеличиваются и поджимается челюсть… Блин, как тяжело! Надо расслабиться! – выдохнула недовольная результатом девочка и причесала руками прямые русые волосы. – Расслабишься, когда что ни день – то приключение мне на голову!»

На днях мать отправила Любу в ларёк на перекрёстке за хлебом и молоком. Купив продукты, Люба получила сдачу от пухлой низенькой улыбчивой хозяйки-армянки и вернулась домой.

— Двадцать копеек не хватает! – почернела Александра Григорьевна, пересчитав деньги. – Чёртова спекулянтка тебя обокрала!

— Она, может, просто ошиблась! – испугалась школьница. – Давай вернусь и объясню ситуацию! Они раньше ни разу не обсчитывали…

— Нет, моя хорошая! – взбеленилась женщина. – Это намеренное воровство! В крови! Не обманут простого нашего дурака – жить спокойно не будут! Для них что облапошить, что зарезать нас – дело правое! Пойду прижучу воровливую стерву! А ты со мной давай одевайся!

Подросток, перепугавшись не на шутку, попыталась остановить, успокоить взвинтившую себя на пустом месте мать, но без толку. Шура впопыхах, не помня себя от гнева, накинула рваное домашнее пальто, засунула ноги в грязные калоши и как пушечное ядро понеслась к перекрёстку.