Книга Школа. Никому не говори. Том 4, страница 65 – Руфия Липа

— Куда? В Лондон?

— Нет. Рассматриваю Францию, Штаты, Италию.

— Чем тебе в России не живётся?

— Нестабильно. Сейчас развал и бардак. Мои деды держали конезавод, разводили племенные породы для богатых, пока не случилась Революция, и всё нажитое не отобрали, а семью по миру не пустили. Кто заграницу уехал, кто остался. Родственники по России-матушке растерялись. Отец, переехав из Сибири, еле на ж/д со своим послужным устроился, и то благодаря Александре Григорьевне. Мама моя, швея со стажем, перебивалась редким заработком, пока торговать не решилась. Мне не хочется трястись, что вновь случится государственный переворот и всё перекрутится с ног на голову. Зачем жить в постоянной тревоге, если можно постараться устроиться там, где стабильнее?

Люба опять не нашла слов для ответа. Она не задумывалась о жизненных моментах, которые продумал дальновидный ровесник. Девочка чувствовала себя рядом с Имиром недозрелым дитём.

— А ты, Сэро?

— Чего? – нехотя откликнулся повеса, разлёгшийся в полный рост на диване у противоположной стены и глубоко задумавшийся.

— Какие планы после школы?

— Пить, курить, бездельничать и трахаться.

— Что за?.. Серьёзно?!

— Серьёзнее некуда, вишенка! Молодость одна. Хочу о ней достойно вспоминать в старости, когда буду бросать вставную челюсть на ночь в стакан да вонюче пердеть под засаленным одеялом.

— А как же стабильное положение, жильё, зарплата? – недоумевала она.

— А-а-а-а, это скучная хрень для млекопитающих! О благах порядочного бюргера пусть братик думает. Как он усядется, заматереет, я к нему на халяву жить приду и своих шлюх заодно прихвачу. – Сэро повернулся к ней, улыбнулся и, игриво цокнув яыком, подмигнул.

Поспелова, не понимая, шутит он или нет, перевела взгляд на отличника. Близнец сдержанно усмехался, и она смекнула, что повеса не договаривает либо не хочет делиться планами на жизнь. А может, не считает этот вечер подходящим, чтобы раскрыть душу.

Декоративная подушка, сшитая швеёй по заказу Александры Григорьевны, пролетела между креслами, где сидели Люба и Имир, да врезалась в стену, разрушив философскую суть разговоров. Отличник посмотрел на обалдевшую хозяйку, поднял подушку с пола и швырнул обратно.

Сэро успел прикрыться рукой, потянулся было за отскочившей вещью, как ему по голове прилетела вторая.

— Ах ты ж! – не успел договорить он, как умник запустил в него третью и четвёртую, пятую и шестую.

— Что такое? Снаряды кончились? – ехидно поинтересовался Сэро у брата, крутившегося в кресле в поисках ещё одной подушки. – Это ты как-то, родственничек, не сообразил! Теперь моя очередь. Поехали!

— Вот чёрт! Люба, осторожнее!

Снаряды полетели в разные стороны. Школьники носились по залу, перепрыгивали через цветочные горшки, диваны и кресла, красные, разгорячённые, шумно сопящие, хохоча и уворачиваясь от атак противника.

— Спряталась, да?! – прицеливаясь, высказывал Сэро забившейся в угол Любе, что задыхалась от беготни. – Пощады не будет!

Подушка закрутилась в воздухе, шов, державшийся на честном слове, разошёлся, и старшеклассницу обдало комком перьев. Пух закружился в воздухе, распластавшись по всему залу. Возня прекратилась.

— Вот ёкарный мамай! – выругался Имир. – Нужно убрать! Люба, неси пылесос. Щас всё в мусорный мешок соберём, а потом набьём подушку заново и зашьём.