Книга Эларис: День, когда всё изменилось, страница 31 – Алёна Орион

— Учебники... — Эларион едва заметно фыркнул. — Дракона не нужно было спасать. Он пришёл сюда сам, с юга, когда те земли ещё не называли Пустошами. И лёд он не топил — он выжигал заразу, черную чуму, которая косила первых поселенцев. Его пламя было целебным, Флейм. Оно очищало пространство для жизни. Он остался здесь как страж, потому что полюбил это место. Добровольно. А не потому, что люди подносили ему факелы.

Флейм скрестила руки на груди, глядя на него снизу вверх.

— И откуда у дипломата из Элварии такие подробности о нашем «друге»?

— Мой пра-пра-прадед лично спорил с ним о том, в какой части гор растет самый сладкий мох, — Эларион чуть склонил голову. — Его звали Ксантир. И поверьте, его невозможно было сковать льдом. Зато у него было скверное чувство юмора: он обожал внезапно хлопать крыльями за спинами гномьих караванов и потом часами хохотал, глядя, как они собирают рассыпавшиеся товары.

Флейм не выдержала и рассмеялась. Её смех испугал стайку голубей на плече Ксантира, и они взмыли в воздух серым облаком.

— Значит, Ксантир-юморист. Это многое объясняет в характере нашего города, — Флейм посмотрела на дракона новыми глазами. — Мой отец всегда говорил...

Слова застряли в горле. Она не упоминала о нём вслух с той самой ночи, когда он ушёл, оставив их с матерью один на один с долгами и рушащимся миром.

Эларион не стал задавать вопросов. Он просто замолчал, и эта тишина вокруг вдруг стала плотной и тёплой, как одеяло.

— Он был хорошим человеком, — тихо добавила Флейм, глядя на бронзовую морду дракона. — Он верил, что Эларис — это не просто камни и стены. Это идея. О том, что можно быть разными и не пытаться друг друга уничтожить.

— Редкая идея, — отозвался Эларион. Его голос стал глубже. — И очень хрупкая.

Флейм заметила, как он, думая, что она не видит, незаметно коснулся кончиками пальцев золотистой чешуи дракона. Совсем как она.

— И вы туда же, лорд дипломат? — Флейм попыталась вернуть беседе ироничный тон, хотя сердце колотилось где-то у горла. — Перед каким же «важным делом» вам понадобилась удача нашего бронзового шутника?

Эларион убрал руку. Его взгляд на секунду задержался на её лице — быстрый, прямой.

— Перед одним разговором. Который я, кажется, откладывал слишком долго. — ответил он и, бросив на дракона прощальный взгляд, двинулся дальше.

Широкий гранит площади Дракона оборвался крутой, пахнущей сыростью каменной лестницей, ведущей на Нижнюю набережную. Улицы, уходящие здесь вниз к самой воде, становились уже, а благообразный мрамор Верхнего города незаметно уступал место тяжелому, просмоленному дереву и серому речному камню. Воздух здесь был другим — густым, почти плотным. Он пах печным дымом, остывающей окалиной и речной прохладой.

Они шли молча. Эларион держал шаг Флейм, не пытаясь ни ускорить его, ни отстать, и его длинный серый плащ то и дело едва слышно шуршал по подолу её шерстяного платья. Этот шорох ткани о ткань в наступающих сумерках казался слишком громким.

Из-за угла низкого каменного здания, над крышей которого торчала толстая труба, донеслось глухое, сочное ругательство. Затем что-то тяжело звякнуло — похоже, железный лом встретился с булыжником.

— Клятые человеческие недоучки! — проревел из-за приоткрытых дверей густой баритон, от которого, казалось, задрожали стекла в соседней лавке. — Намешают шлака в уголь, а мне потом выковыривай спекшийся кокс из колосников!