Книга Немезида ночного ангела, страница 354 – Брент Уикс

Как ни странно, я гляжу на все происходящее безучастно. Даже ненависть, всколыхнувшаяся во мне при виде столь бессмысленного убийства, ощущается приглушенно. Когда ненависть безнадежна, апатия дает утешение.

~– Кайлар. Ты знаешь, что будет дальше. Почему ты не спрашиваешь, почует ли ошейник меня?~

«Это неважно».

~– Тогда я сам тебе скажу: я не знаю, почует он меня или нет. Я посмотрю, что можно сделать. Скорее всего, ты еще не скоро услышишь мой голос. Не вздумай меня призывать, понял? Если магия сомкнет эти лезвия прежде, чем я успею приспособиться к металлу, из которого они сделаны, то сожру я их уже после твоей смерти…~

Киниджи по очереди выкручивает каждую ручку на ошейнике, оттягивает лезвия, как оттягивают тетиву на арбалете, запасая огромную силу, которая в случае чего вонзит клинки в мою шею. Затем она расстегивает внутреннее кольцо, чтобы в него могла пройти моя голова, и протягивает ошейник мне.

— Надевай.

Я медлю.

Ее голос шелестит, как смятый бархат:

— Надевай, или мы изобьем тебя, а потом наденем сами. Добьешься ты этим только переломанных костей и морального удовлетворения от того, что ты сопротивлялся до последнего, но больше ничего.

Я надеваю окровавленный ошейник. Он мокрый и еще теплый. В мой нос ударяет запах крови, тела и пота мертвеца. Киниджи подходит ближе, чтобы затянуть ошейник, и тот один за другим издает два писка: бууп, биип. Я чувствую, как что-то проворачивается у моей шеи, и клинки навостряют свои лезвия внутрь. Киниджи замирает.

Мы оба опускаем глаза на ее руку, которая все еще горит едва заметным голубым светом.

— Забыла, – говорит она. – Как неловко.

Судя по тону, ей вообще не неловко, и она широко, дружелюбно улыбается мне, хотя только что чуть не убила. Похоже, я встретил очередного Хью Висельника. Она машет соседнему гвардейцу, который быстро возвращает лезвия в исходное положение, после чего затягивает ошейник на моей шее.

Меня ведут вниз по лестнице. Мои руки все еще скованы за спиной, кандалы на ногах не дают побежать, а ошейник грозит в любую секунду спустить пружины и убить меня.

Следом за мной идет король Рефа'им, разодетый в пурпурный плащ с высоким воротом, который накинут поверх бледно-голубой туники и украшен множеством цепочек и колец. Спустившись на нижний этаж карцера, король останавливается у открытой камеры. В глубину и ширину она чуть меньше шага, а в высоту доходит ему лишь до груди. Сама камера – уже орудие пытки. Она настолько низка, что в ней невозможно встать в полный рост, и настолько узка, что в ней невозможно лечь.

Но Рефа'им не приглашает меня внутрь.

— В ближайшие дни, Кайлар, набожные люди этого мира станут говорить, что вы безрассудно прикоснулись к магии, к которой человечеству испокон веку было запрещено прикасаться, и освободили ею чужаков, которые отныне станут сеять разрушение по всему Мидсайру. – Он приподнимает брови. – Запреты эти были установлены неспроста, и человечество о них действительно предупреждали. Но жрецам сказали в лучшем случае половину правды, поскольку недалекие простолюдины не могли понять ее всю, не были к ней готовы.

В Черном Кургане халидордцы пробудили разных созданий. Это так. Нарушили равновесие. Вюрдмайстер разбудил тварей на земле и под землей. Древних тварей… но тварей, рожденных в этом мире. Однажды эти грозные создания уже бродили по Мидсайру, и у вас хватило бы сил снова отправить их на покой. Но понимаешь ли ты, почему Черный Курган был куполом? Потому что Джорсин Алкестес, много веков назад обратившийся к почти тем же чарам, что и вы, догадался перед этим возвести энергетический барьер – до того, как уничтожил внутри него всех врагов. Он сделал это, чтобы удержать внутри не только чудовищ, но и собственную магию.