Книга Сказания о ёкаях, страница 71 – Анастасия Гор

«Она ведь обожает играть в кайдакан, – вспомнила Кёко. – И, как любой мононоке, хочет быть услышанной. Так пусть сыграет в последний раз…»

«…Несчастная Такао-даю».

Кёко окинула взглядом неприбранные столы, пустые соседние ниши и мрачные части зала с запёкшейся на стенах кровью и перевёрнутой мебелью, упорно ища своенравную таю, но не находя. Зато Кёко обнаружила Датэ Цунамунэ, насквозь мокрого от снега, сидящего с поникшей головой и впивающегося пальцами в остывший чай.

«Неужели успел в бордель ворваться до того, как Странник наложил печати?!»

Помимо самого Странника, Датэ остался в «Бэнтэн» единственным мужчиной, который не подхватил хворобу, – и единственным, кто не устрашился ни её, ни мононоке. Должно быть, Странник всё уже ему поведал: Кёко несколько раз доводилось бывать на похоронах, и именно такое, как у провожающих, было лицо Датэ. Полное отсутствие цвета, но ярчайшая ненависть к судьбе.

— Мы ещё кого-то ждём или вы просто лентяи, которые не спешат приниматься за работу?

Датэ вскинул голову, стиснул челюсти, и Кёко обернулась. То, что это та самая женщина, которой она прислуживала последнюю неделю, Кёко поняла, лишь когда она села рядом, выбрав место подле неё.

В одеянии простом, даже скромном, какие носят дзёро невыдающихся талантов, однотонное и даже без цветных нитей. Волосы распущенные, уже не до поясницы, но до лопаток. Никаких черепаховых заколок и кандзаси – и никакой пудры на лице, потому что никакого больше притворства. У той, на кого Кёко теперь смотрела во все глаза, дивясь контрасту и мастерству не быть собой, были заострённый узкий нос, пухлые и бледные губы, а лицо вовсе не круглое – такую форму она придавала ему с помощью туши, – а безупречный овал.

Сидеть близко к самозванке-таю оказалось тем ещё испытанием – саке от неё разило так, что Кёко и сама немного опьянела. Странник же кивнул присутствующим, и хяку-моногатари наконец начался. Вернее, продолжился.

— Господин Странник ранее говорил, что некоторых девочек удочеряют лишь для того, чтобы потом продать, – подала голос первая ойран, и холод, покалывающий на кончиках пальцев, от которого больше не спасали очаги, сгустился. – Такао-даю была именно из таких. Один нечистый на руку чиновник выкупил её у рыбаков, а сразу, как в двенадцать первая кровь пошла, – отдал сюда.

Одна бирюзовая свеча погасла.

— Хозяйка одного окия хотела её купить, но госпожа Ёсино им отказала, – продолжила следом замотанная в шаль дзёро. – Такао гейшей могла стать, да ещё такой хорошей! Танцевать умела ничуть не хуже, стихи плела, как шёлк, выучилась иностранному языку у одного торговца, который переехал жить в Киото… Если бы не Ёсино, судьба Такао была бы совершенно иной!

Погасла ещё одна свеча.

— Она кошечек любила. Одну тайком однажды пронесла, а яритэ, как узнала и нашла, назло утопила ту в колодце…

— Когда Такао было восемнадцать, она забеременела от одного клиента, но у неё случился выкидыш.

— Говорят, когда-то в неё влюбился молодой актёр театра, но он знал, что ему никогда не хватит денег выкупить её, и покончил с собой прямо на сцене, когда Такао сидела в первом ряду.

— А один молодой даймё хотел на ней жениться! Даже согласился столько золота Ёсино выплатить, сколько Такао весит, но незадолго до дня сделки пропал, потому что родня воспротивилась такой невестке.