Книга Сказания о ёкаях, страница 46 – Анастасия Гор

Яритэ промолчала, но в своём уродливом от бесплодного гнева лице ничуть не переменилась, а потому не дала Кёко поводов думать, что прежде та не знала о её истинной цели в «Бэнтэне».

«Нет-нет, все они прекрасно знали с самого начала! Все работницы, не только Такао-даю. Ох уж эта Ёсино… Всех предупредила».

Кёко оглянулась на дверь, из-за косяков которой на неё таращилась дюжина испуганных глаз, словно маленькие синички в скворечник заглядывали.

«Так они поэтому от меня шарахались? Для чего их вообще предупреждать нужно было, если только не для того, чтобы не взболтнули лишнего и не рассказали правду?»

— Надо было сделать так с самого начала, – хмыкнула Кёко себе под нос, стряхивая с ладоней щепки.

Комната, где камуро обычно сбивались в стайку вокруг очага и штопали одежды старших сестёр, сейчас больше напоминала пыточную, устеленная иголками и осколками фарфора (должно быть, они чаёвничали, когда разъярённая яритэ сюда влетела). Аяха калачиком лежала на полу, обхватив себя руками и придерживая развязанное кимоно, сползающее со спины там, куда метили удары трости. Тонкие длинные полосы налились фиолетово-багровым, перечёркивая острый позвоночник, как засечки на стволе. Её причёска разметалась, скрыла зарёванное красное лицо. Столько слёз уже натекло, что они собрались у Аяхи на подбородке и капали на ворох снятых одежд.

Когда яритэ осторожно, на цыпочках обошла Кёко по дуге и, грозя ей тётушкой Ёсино, выскочила за дверь, Кёко закрыла за ней фусума, подошла к избитой камуро и, присев рядом, тронула её разгорячённую и воспалённую спину. Та тут же отмерла.

И вдруг кинулась к очагу.

— Аяха, стой!

Высокий и круглый хибати^[38] из латуни, передвинутый из центра комнаты к углу, трещал, пережёвывая недавно скормленные ему кедровые поленья. Огонь чихнул и плюнул оранжевыми искрами прямо Аяхе в рукава, проглатывая её всунутые в очаг руки до запястий. Кёко не успела помешать. Когда она схватила Аяху за край кимоно и с силой откинула назад, пламя уже слизало с нежной девичьей кожи первый слой и отметило её пятнистыми ожогами, в центре которых зрели волдыри. Даже ногти у Аяхи почернели: она зарылась ими в золу, несколько секунд копошилась там, стискивая зубы, будто искала само сердце хибати, и действительно выдернула нечто наружу, отобрав у огня.

Пламя чихнуло снова, и треск его затих. То, что оно жевало, было вовсе не поленьями.

— Аяха, что ты наделала?! Идзанами-но микото… Где вода? Где масло? Я сейчас! Подожди!

Кёко заметалась по комнате. Аяха же выронила странную круглую головёшку и согнулась пополам. Руки её будто в киноварь опустили – красные-красные! Едва ли такую красноту можно было умалить рапсовым маслом, половину которого Кёко опрокинула на вздутую кожу сразу же, как отыскала бронзовый чан.

— Так, сейчас я найду что-нибудь получше. Сиди, просто сиди и не двигайся!

Аяха промычала в ответ, глотая новые слёзы. Коротенький указательный палец, почерневший от угля до самой лунки ногтя, указал в сторону швейного тансу. Кёко рванула к нему и принялась поочерёдно выдвигать и переворачивать полочки. Там, полагала она, прислуга хранит иголки, спицы и нитки для шитья, но выяснилось, что в самом нижнем отделении в рядок также стояли баночки мази.

— Нашла! Несу!

Жёлто-горчичная, с этикеткой, где вместо названия – состав: красная марь, цветы аллиума, корень нарцисса, рисовая мука, сок палисандра… Пахло один в один как из шкатулок Такао-даю, которые Кёко тайком, пока та спала, обыскивала. Даже соскребла тогда чуть-чуть в мешочек, чтоб отнести к аптекарю и расспросить, но позже вспомнила, что ни аптек, ни аптекарей в весёлом квартале не водилось – болезни и лекарства, очевидно, недостаточно весёлыми считались. Впервые жалея (немного), что она так и не стала женой Юроичи Якумото, Кёко могла сказать о бальзаме лишь то, что пахнет он горько и травянисто, как землица с болот или зелёное поле после дождя. На ощупь же мазь походила на подмёрзшую слизь.