Книга Сказания о ёкаях, страница 44 – Анастасия Гор

Кёко скривилась, подобрала с пола очередную пустую токкури, оставшуюся от визита последнего клиента, и тихонько покинула спальню. Красивая Такао-даю с задранным до живота кимоно и с размазанной по лицу пудрой захрапела ей вслед, совершенно равнодушная к лучу солнечного света, случайно впущенному Кёко из-за дверей.

Незадолго до этого она всё-таки нарушила завет Странника не спрашивать никого о мононоке напрямую и предприняла попытку. Но как и следовало ожидать, ничего не добилась – ойран на неё только шикали, веля не кликать беду и захлопнуть рот, а синдзо убегали. Чтобы снова бесцельно не бродить по борделю, заглядывая в подозрительно пустые комнаты, и не нюхать воздух, пытаясь учуять кровь, Кёко решила подвести итоги и, возможно, отыскать Странника и сдаться. Он-то наверняка достиг гораздо больших успехов в расследовании! По крайней мере, в той его области, где требовалась скрытность: Кёко несколько раз находила его талисманы с тёмно-красным цветком на дверных косяках и под потолком, которые она однозначно не клеила и даже не имела в своих запасах («Как он вообще дотуда достал?! Прыгал, что ли?»). Значит, Странник тоже был здесь и всё исследовал – и, в отличие от неё, что-то наверняка нашёл. Иначе это давно обнаружила бы Кёко.

«Мононоке убивает с короткими промежутками примерно в одну неделю», – пометила Кёко на дощечке, отломанной от рассохшегося ящика из кладовой, поскольку выдать какие-либо принадлежности для письма, кроме старой, погрызенной кем-то кисточки, ей отказались. Там же, среди коробок, Кёко и спряталась, подпёрла спиной один из шкафов, на котором дозревали связки хурмы, источающие сладкий медовый аромат. На одном фрукте и офуда колыхался тот самый, необычный офуда Странника, которого ещё вчера тут не было. Цветочный узор на нём словно её дразнил, напоминал, как сильно она отстала. Кёко косилась на него недовольно, но продолжала писать: «Первое убийство в начале декабря, второе – в десятых числах… Пятое совсем недавно, за день до нашего со Странником прибытия. Скоро будет шестое?»

Она зло кинула кисточку себе в ноги, ибо на этом её знания о мононоке закончились. Для необъяснимых зацепок же – «Много благовоний. Много лекарственных бальзамов. Запертая в комнате служанка, которая потом исчезла. Застиранная кровь на футоне» – места много не требовалось, всё уложилось буквально в пару строчек, и больше половины дощечки осталось пустой.

— А ты чего подсматриваешь? – спросила Кёко у витражного мотылька. Она настолько привыкла к тому, что он шуршит где-то у неё под воротником, что уже даже почти не обращала внимания, когда с её плеча, любопытствуя, наклонялся. – Для хозяина своего шпионишь, а? Разве это честно?

Как и ожидалось, цукумогами ничего ей не сказал. Только нарисованное лицо между крыльев будто стало выглядеть как-то насмешливо. Кёко в отместку пощекотала ногтем то местечко под его трещиной, которое про себя звала «стеклянным пузиком», и улыбнулась, слушая звон, в котором угадывалось недовольство.

Мио, примостившаяся в плетёную корзину с яблоками неподалёку, подняла голову.

— А этот пенёк давно здесь стоит?

— Кто?

— Ива, – раздалось с порога каморки. – Ива.

Аояги и вправду замерла в дверях, переодетая из своего многослойного кимоно, слишком уж приметного, в рабочий наряд-каппоги, и поставила перед Кёко деревянную миску уже очищенного, замоченного и оттого налившегося краснотой физалиса, а затем медленно поклонилась.