Онлайн книга «Сказания о ёкаях»
|
— Мёртв, – прошептала Кёко, и даже боль в разорванном животе не шла ни в какое сравнение с той, которой наполнилось от сказанного её сердце: – Мой дедушка мёртв, да? — Да, – ответила Аояги, и глаза, которые всегда казались Кёко стеклянными – темнее, чем кора дерева, – пошли вокруг лапками морщинок, как трещин. – Мне очень жаль. — Давно? Сегодня? Только что? Или… — Господин Ёримаса покинул этот мир через два месяца после вашего ухода. — Тогда почему же я начала понимать тебя только сейчас? Разве я не должна была сразу… Кёко глотала слёзы вместо воздуха. Они текли по щекам, и Кёко не пыталась их остановить. Всё равно бы не смогла, так много тех набралось за месяцы разлуки с домом. Они в дедушкино кимоно, как в детстве, уже никогда не впитаются. Глухо падали вместо этого на землю и топили последний снег. Кёко давно была готова выпустить их, ждала этот день со смирением ещё с той секунды, как Ёримаса слёг и больше не вставал. Ей только и оставалось, что лелеять мечту ещё хоть раз его перед тем увидеть. Не увидела. День настал… А готовность Кёко оказалась притворством, покуда она скорее икала в рыданиях, чем говорила. — Я не хотела, чтобы вы путешествие своё останавливали и возвращались домой, и сама возвращаться тоже не хотела, – ответила Аояги, снова воззрившись на небо. Привстала на носочки и вытянулась, будто пыталась до него дорасти. – Я только одному Хакуро служить могу. Я выбрала вас, да простят меня господин юный и старый. — Юный? – И прежде чем Кёко спросила, что это значит, она догадалась сама: – У меня всё же родился брат? – Аояги кивнула, и Кёко утёрла лицо рукавом, шмыгнула носом, вынуждая себя стоять прямо и не падать, радоваться вопреки всему. – По крайней мере… по крайней мере, дом Хакуро в безопасности и будет теперь процветать. Это самое главное… это… — Нет. Всего одно слово, но вцепилось оно в горло Кёко как собака. Она забыла о слезах, о тоске по дедушке и жалости к себе, что он её, настоящую оммёдзи, так и не увидел, и даже рану на животе под бинтами перестала ощущать, когда Аояги вдруг упала ей в руки. — Аояги! На ощупь её каракоромо даже не шёлком было, а настоящим ивовым лепестком: бархатное, чуть-чуть шершавое и очень-очень нежное, того и гляди от одного прикосновения порвётся. Волосы длинные, но никогда не путаются; гладкие, как сама вода, а кожа не тёплая и не холодная – просто мягкая, и всё. Аояги не весила ничего – неудивительно, что была такой прыткой и воздушной, – и Кёко заключила её в объятия. То, что выглядело у её глаз как морщинки, вблизи действительно оказалось трещинами. Они вдруг пошли вглубь, будто до самих костей её пробрать пытались, и Аояги треснула где-то там, внутри, прежде чем прямо под пальцами Кёко начала крошиться. — В имение заявились злые люди, – прошептала Аояги, её губы посерели, высохли и почти перестали двигаться, а глаза распахнулись широко и застыли так, чёрные, блестящие. – Прямо сейчас они срубают древо, и я вот-вот умру. Скажите, я была полезна? — Аояги! Что это за люди? Почему они в имении? Что происходит?! — Я была полезной? Я была полезной, госпожа? — Да, да! – Кёко закричала так, что, должно быть, даже на празднике в центре деревни её услышали. Слёзы опять закапали, просочились внутрь трещин на теле Аояги, какими она покрылась всюду, даже под своим розовым многослойным косоде. – Я поняла, что ты пыталась всё это время делать. Быть полезной больше, чем когда-либо. Клянусь, ты лучший дух из всех живущих! |