Книга Сказания о ёкаях, страница 249 – Анастасия Гор

— С Диким лисом у тебя было бы больше шансов…

— Никакого шанса не будет вообще, если ждать его придётся семь месяцев. До Камиуры и без того несколько недель пути. Я не хочу уходить. – Кёко остановилась посреди комнаты. – Но и жить, зная, что семья моя без меня с бедой справляется, тоже не хочу. Не смогу.

Больше Юкиши не стала её отговаривать. Боль начала понемногу Кёко отпускать, пропитанная мшистой слизью припарка, которую Кёко под бинт засунула, подействовала, как и пара капель макового молока на язык. Его она взяла с собой на случай, если совсем худо придётся в пути, и сунула ноги в меховые сапожки.

— Ты забыла взять еду. Или лишайником питаться собираешься?

Это было первое, что Соя произнёс за всё время сборов кроме долгого «Хм-м». Он следовал за ней молча, почти покорно, следил из-под маски и помогал, если просила – и даже если молчала. На сей раз он сам снял с крюка кролика, уже подгоревшего, и принялся заворачивать в льняную ткань. Кёко думала, что он ей его протянет, готовилась отказаться, но Соя сунул его к себе в сумку, а затем надел сверху хаори и закрепил за спиной сложенную нагинату.

— Я ещё не бывал в Камиуре. Покажешь?

Кёко опешила, но несильно. После всего, что случилось, уже ничего по-настоящему не могло её удивить.

— Разве ты не хотел внимание Странника привлечь?

— Что привлечёт его внимание больше, чем беглянка и беглец?

— В Камиуре нет борделей и весёлых домов.

— Это город храмов, не так ли? Храмы я тоже люблю. Хотел бы ещё раз на твою кагура посмотреть.

У Кёко было много причин ему отказать – чего только кража короба Странника стоила, из-за которой они оказались здесь! – но ещё больше у неё было причин согласиться. Путешествовать в одиночку даже мужчине опасно, а идти домой, где, возможно, никакого дома уже и нет вовсе, – ещё опаснее. Кёко была оммёдзи, а не самураем, и те «злые люди», о которых Аояги говорила, могли одинаково оказаться как разбойниками, так и посланниками сёгуната. Там, где речь о жизни и смерти, не до гордости и старых обид, даже не до осторожности и терпения.

Там, где нужно спасти семью, Кёко на всё ответит «да».

— Дашь мне две минуты? Подожди снаружи, пожалуйста.

Больше, чем Кёко злилась на себя за то, что Странника оставляет, она злилась на то, что не могла сделать это, хоть сколько-нибудь не попрощавшись. То, что он услышит что-либо из её речей, было так же маловероятно и спорно, как и то, что Кёко теперь хоть когда-нибудь станет тем оммёдзи, каким мечтала быть. И всё же она проскользнула обратно за ширму в углу, опустилась перед футоном Странника на колени и зарылась руками в чёрный, выглядывающий из-под одеяла блестящий мех. Хвосты его льнули к кончикам её пальцев, словно узнали, несколько обвилось вокруг запястий, и Кёко осторожно выпуталась из них, побоялась, что не отпустят или утянут. Ей самой плохо было, даже половина сил ещё не восстановилась. Снаружи всё болело от травм, а внутри – от предстоящей разлуки.

Означало ли это, что Кёко больше не его ученица? Свидятся ли они снова, если род Хакуро и правда падёт? Сумеет ли Кёко вернуться к нему, даже если захочет, и, самое главное, примет ли он её?

Оказывается, домов у одного человека может быть сразу два, и прямо сейчас Кёко опять один из них покидала.