Книга На переломе веков, страница 55 – Алексей Фирсов

Это великолепие длилось до четырех, а то и до пяти часов утра.

Я стояла у мраморной колонны во дворце Шереметевых, обмахиваясь веером, и чувствовала, как гудят ноги в атласных туфельках. Вокруг меня кружился калейдоскоп из батиста, бриллиантов, красных гусарских доломанов и золотых эполет.

Это была прекрасная, ослепительная ярмарка тщеславия. Общество танцевало, влюблялось, транжирило миллионы и обсуждало стихи Карамзина, не замечая, как за стенами дворцов сгущаются тени Аракчеева и как в далеком Париже Бонапарт уже кроит карту Европы для грядущих войн.

— Вы устали, Анна Николаевна? — ко мне подошел Александр Воронцов, предлагая бокал с прохладным лимонадом.

— Немного, дорогой, — я с благодарностью приняла бокал. — Столько блеска, музыки и движения. Наш Петербург гуляет так, словно завтра никогда не наступит.

— Пусть гуляют, — философски заметил граф, глядя на танцующих. — Зима у нас долгая, темная и холодная. Балы — это единственный способ заставить людей забыть о льдах на Неве и о том, что мы живем на самом краю Европы.

Я улыбнулась и отпила лимонад. Он был прав. Мы жили на краю Европы, на стыке эпох. И я собиралась насладиться каждым звуком этого вальса, прежде чем музыка сменится грохотом пушек.

Глава 28. Сибирская родня и цены на пушнину

В самый разгар бального сезона, когда петербургские морозы сковали город ледяным панцирем, привычный, выверенный ритм моего особняка на Миллионной был нарушен самым бесцеремонным образом.

В один из январских вечеров во двор с громким скрипом полозьев, звоном колокольчиков и хлопаньем бичей вкатили три тяжело груженные дорожные кибитки. Я как раз сидела в библиотеке, просматривая счета, когда раскрасневшийся Архип доложил о прибытии совершенно неожиданных гостей.

Это была родня моего покойного мужа.

Его старший брат, Андрей Петрович Воронцов, когда-то давно был сослан и, даже получив впоследствии полное помилование от государыни Екатерины, так и остался жить в далекой, заснеженной Сибири. Об этом мне еще в прошлом году писала Амалия. Там же, в сибирской глуши, Андрей Петрович и скончался два года назад.

И вот теперь вдова сибирского изгнанника решила, что настало время вывозить дочерей в свет, и не нашла ничего лучше, как свалиться как снег на голову своей сказочно богатой петербургской невестке.

Когда я спустилась в парадный холл, меня едва не сбила с ног мощная волна сибирского темперамента.

— Аннушка! Сестрица наша дорогая! — громко, на весь дом, возвестила дородная, пышущая здоровьем и румянцем женщина лет пятидесяти.

Вера Никитична, вдова Андрея Петровича, была дамой монументальной. Закутанная в необъятную лисью шубу, она пахла морозом, дорогой и почему-то кедровыми орехами. Не дав мне опомниться, она сгребла меня в медвежьи объятия и троекратно, сочно расцеловала в обе щеки.

— А мы к тебе! Уж не прогонишь родную кровь! — радостно гудела она. — А это девки мои. Наташка да Верочка. Ну-ка, кланяйтесь тетушке!

Из-за её широкой спины робко выглянули две девушки. Восемнадцатилетняя Наташа и двадцатилетняя Вера. Обе были очаровательны той самой свежей, неиспорченной провинциальной красотой: с густыми русыми косами, огромными испуганными глазами и естественным румянцем, которому позавидовала бы любая столичная кокетка. Они неуклюже присели в реверансе, путаясь в своих тяжелых, старомодных суконных салопах.