Книга На переломе веков, страница 52 – Алексей Фирсов

Глава 28. Оратория Гайдна и сенатские бури

Конец зимы тысяче восемьсот третьего года выдался в Петербурге на редкость вьюжным, но в моем особняке на Миллионной улице, как всегда, было жарко от пылающих каминов и раскаленных политических дискуссий.

Мой салон окончательно разделился на две незримые, но четко очерченные зоны. В Малой гостиной царили дамы и изящные искусства, а в библиотеке и карточной собирались те, кто вершил судьбы Империи. Я, как опытная хозяйка, изящно лавировала между этими двумя мирами.

В тот вечер, в двадцатых числах февраля, в дамской половине шумно обсуждали зимний театральный сезон.

— Вы не представляете, графиня, какое великолепие дают нынче в Каменном театре! — восторженно щебетала молоденькая княжна Гагарина, обмахиваясь расписным веером. — Балеты просто восхитительны, итальянские певцы превзошли самих себя!

— О да, — томно подхватила графиня Строганова. — Но главное музыкальное событие еще впереди! Мне по секрету сказали, что дирекция театров уже заказала лучшие переводы европейских либретто. Готовится грандиозная премьера оратории Гайдна «Времена года»! Говорят, это будет нечто совершенно неземное!

Я благосклонно кивала, потягивая кофе из тончайшей фарфоровой чашечки. Мой внутренний эстет из двадцать первого века искренне любил Гайдна, но мой внутренний политолог в эти дни был озабочен совершенно иными «временами года».

Оставив дам щебетать о музыкальных премьерах, я плавно переместилась в библиотеку, откуда доносились взволнованные мужские голоса. Здесь атмосфера была наэлектризована до предела.

В центре комнаты стоял граф Александр Воронцов, кузен моего покойного мужа, а вокруг него сгрудились молодые реформаторы и седые вельможи. Спорили, разумеется, о недавнем скандале в Сенате.

— Это неслыханная дерзость, но дерзость благородная! — горячился молодой граф Новосильцев. — Северин Потоцкий поступил как истинный римский трибун!

Я подошла ближе, опираясь рукой о спинку пустующего кресла.

— Опять обсуждаете шестнадцатое января, господа? — с легкой ироничной улыбкой спросила я. — Кажется, демарш графа Потоцкого взбудоражил столицу сильнее, чем все оперы в Большом театре вместе взятые.

— И поделом, Анна Николаевна! — повернулся ко мне старый князь Куракин, тяжело опираясь на трость. — Военная коллегия совсем потеряла берега! Их доклад — это прямое покушение на Жалованную грамоту дворянству, дарованную еще матушкой Екатериной. Они захотели нарушить наши привилегии, ограничить права на отставку. И хвала небесам, что в Общем собрании Сената граф Потоцкий встал и разнес этот доклад в пух и прах!

Мой мозг мгновенно проанализировал ситуацию. Император Александр I, заигрывая с либерализмом, совсем недавно даровал Сенату право возражать против императорских указов, если они противоречат законам. И вот, Сенат впервые воспользовался этим правом — Потоцкий наложил вето на доклад Военной коллегии, защищая дворянские привилегии.

— Государь, должно быть, в ярости? — тихо, понизив голос, поинтересовалась я у деверя.

Александр Воронцов мрачно усмехнулся.

— Вы зрите в корень, Анна. Наш молодой Император хотел играть в просвещенного монарха, но когда Сенат реально воспользовался дарованным правом и перешел ему дорогу, Александр Павлович почувствовал себя оскорбленным самодержцем. Дебаты были острейшие. Столичные верхи гудят. Это первый серьезный раскол между либеральными иллюзиями царя и реальной аристократией.