Книга На переломе веков, страница 58 – Алексей Фирсов

И те, и другие были бесконечно далеки от реальности. Мой внутренний экономист из двадцать первого века только устало вздыхал.

— Я не пророк, господа. И я не праздную победу, — мой голос прозвучал спокойно и отрезвляюще холодно. — Я просто умею считать.

Новосильцев удивленно моргнул, а Куракин нахмурился, не понимая, к чему я веду.

— Вы восторгаетесь гуманизмом Указа, — я посмотрела на молодых реформаторов, — а вы, князь, боитесь немедленной пугачевщины. Но вы все забываете о главном слове в этом документе. О слове «добровольно».

Я поставила бокал на каминную полку и сложила руки на груди.

— Указ дозволяет, но не обязывает. Задайте себе вопрос, господа: много ли в России помещиков, готовых по доброй воле отказаться от даровой рабочей силы? От живого капитала, который можно заложить в Опекунский совет или проиграть за карточным столом?

В гостиной повисла неловкая тишина. Либерал Строганов отвел взгляд.

— Чтобы крестьянин стал вольным хлебопашцем, он должен заплатить выкуп за землю, — безжалостно продолжала я, разбирая царский манифест по косточкам. — А откуда у крепостного мужика возьмутся тысячи рублей серебром? Указ прекрасен на бумаге. Это красивый жест в сторону Европы. Но на деле... Дай бог, чтобы за следующие полвека по этому указу свободу получили хотя бы полтора-два процента крестьян.

Раздался облегченный вздох старой гвардии. Куракин вытер лоб батистовым платком.

— Значит, вы считаете, Анна Николаевна, что всё это лишь пустые разговоры? И нашему благосостоянию ничто не угрожает? — с надеждой спросил он.

— Я этого не говорила, князь, — я резко повернулась к нему. Мой взгляд стал жестким. — Рабство неэффективно. Свободный человек, работающий на себя, приносит казне и бывшему хозяину втрое больше дохода, чем забитый мужик под кнутом приказчика. Мои рязанские отчеты это доказывают. Указ Александра Павловича не разрушит империю завтра утром. Но он пробил первую, крошечную трещину в фундаменте крепостного права. А вода, как известно, камень точит.

Я взяла свой бокал и грациозно подняла его.

— За вольных хлебопашцев, господа! И за тех немногих, у кого хватит ума понять, что свобода — это не только гуманизм. Это, прежде всего, крайне выгодное вложение капитала.

По гостиной прокатился гул одобрения и звон хрусталя. Старики пили за то, что их крестьяне пока останутся при них, а молодежь — за светлые идеалы.

Я сделала глоток вина, скрывая за ним тонкую улыбку. Девятнадцатый век двигался черепашьим шагом. Великие реформы будут буксовать в грязи бюрократии и жадности. Но я знала: маховик истории, тяжелый и неумолимый, только что сделал свой первый, скрипучий оборот. И я гордилась тем, что стала одной из тех, кто подтолкнул его своими собственными руками.

Глава 32. Карты, балык и мальтийский тупик

Двадцать пятого февраля, спустя всего пять дней после того, как Указ о вольных хлебопашцах взбудоражил умы, тема внутренних реформ в моем салоне внезапно отошла на второй план. На повестку дня властно и неотвратимо вторглась большая европейская политика.

Вечер начался вполне мирно. В Зеленой гостиной было оживленно, когда на пороге появился человек, чье присутствие всегда заставляло меня внутренне подбираться.

Генерал Леонтий Леонтьевич Беннигсен.