Книга На переломе веков, страница 57 – Алексей Фирсов

— Вполне возможно, Вера Никитична, — с мягкой, немного усталой улыбкой ответила я, переводя взгляд на танцующий зал. — У нас в Петербурге зимы длинные. Самое время играть свадьбы.

Я прикрыла глаза, позволяя гулу оркестра и неспешным рассказам про сибирскую пушнину слиться в единый, успокаивающий фон. В конце концов, в этой суете и заключалась нормальная, человеческая жизнь, которой мне так часто не хватало в моей большой политической игре.

Глава 31. Вольные хлебопашцы и простая арифметика

К концу февраля тысяче восемьсот третьего года петербургские морозы начали понемногу сдавать свои позиции, но в моем салоне на Миллионной улице внезапно стало жарко, как в итальянском августе.

В тот вечер в Зеленой гостиной никто не притронулся к картам. Ломберные столы пустовали. Гости, сбившись в тесные, взволнованные кучки, до хрипоты обсуждали одну-единственную новость, которая громом среди ясного неба обрушилась на столицу.

Двадцатого февраля Император Александр I подписал манифест, аналогов которому не было в истории государства Российского. Указ о «вольных хлебопашцах».

Впервые монарх законодательно разрешил помещикам по их собственной, доброй воле отпускать крепостных крестьян на свободу целыми селениями, наделяя их землей за выкуп. Это был тектонический сдвиг. Первая, пусть робкая, но официальная попытка молодого царя подступиться к отмене рабства в Империи.

Когда я вошла в гостиную в строгом платье из синего бархата, спор был в самом разгаре.

— Это катастрофа! Это конец устоям! — потрясая в воздухе тростью, гремел старый князь Куракин. Его лицо пошло красными пятнами от возмущения. — Государь рубит сук, на котором сидит дворянство! Сегодня мы добровольно отпустим одних, а завтра остальные возьмутся за вилы и топоры, требуя того же! Это новая пугачевщина, помяните мое слово!

— Вы мыслите категориями прошлого века, князь! — горячо возражал ему граф Павел Строганов, один из главных идеологов «Негласного комитета». Его глаза горели либеральным огнем. — Это величайший акт гуманизма! Государь стирает позорное пятно рабства с лица России. Европа наконец-то увидит в нас просвещенную державу, а не варварскую деспотию!

Заметив мое появление, спорщики замолчали. Толпа расступилась, и все взгляды обратились ко мне.

Я поняла причину этого напряженного внимания. Полтора года назад, в сентябре тысяче восемьсот первого, я отменила барщину в своих рязанских имениях и подала на высочайшее имя прошение о переводе моих крестьян в статус свободных людей. Тогда петербургский свет крутил пальцем у виска и называл меня сумасшедшей якобинкой.

А теперь сам Император возвел мою «сумасшедшую» инициативу в ранг государственного закона.

— Вы были пророком, Анна Николаевна, — с благоговением произнес молодой граф Новосильцев, подходя ко мне. — Вы опередили время. Государь, подписывая этот Указ, наверняка держал в уме ваш благородный пример! Вы, должно быть, празднуете сегодня великую победу свободы?

Я прошла к камину, взяла из рук Жозефа бокал с легким вином и медленно обвела взглядом затихшую гостиную. С одной стороны — перепуганные старики, боящиеся бунта. С другой — восторженные юноши, верящие, что одна бумажка с императорской печатью мгновенно изменит вековой уклад.