Книга На переломе веков, страница 53 – Алексей Фирсов

— И в этот самый момент, когда дворянство бурлит из-за своих привилегий, а Сенат показывает зубы, город остается без твердой руки, — добавил вдруг молчавший до этого британский посол лорд Каткарт, выступая из тени книжных шкафов.

Разговоры мгновенно стихли. Все посмотрели на англичанина.

— Вы имеете в виду отставку Будберга, милорд? — уточнила я, чувствуя, как внутри сжимается невидимая пружина.

— Именно, графиня, — сухо кивнул Каткарт. — Семнадцатого февраля, всего несколько дней назад, Андрей Яковлевич Будберг официально сложил с себя полномочия военного губернатора Санкт-Петербурга.

По библиотеке пронесся тревожный шепоток. Барон Будберг, блестящий дипломат и генерал, был человеком уравновешенным, умным и, что самое главное, предсказуемым. Он умел сглаживать углы.

— Поверить не могу, что Андрей Яковлевич ушел сам, — покачал головой Новосильцев. — В такой момент!

— В политике, мой юный друг, никто не уходит просто так, — я изящно раскрыла свой черный веер, обведя присутствующих холодным, проницательным взглядом. — Отставка военного губернатора столицы на фоне сенатского кризиса — это не совпадение. Это зачистка шахматной доски.

— Но для кого чистят доску, Анна Николаевна? — нахмурился князь Куракин.

Я не стала называть имен вслух. Мне было достаточно вспомнить свой недавний разговор с Николаем Строгановым о гатчинском капрале, отгрызающем солдатам уши. Граф Аракчеев. Пока молодые реформаторы спорили о правах и свободах, а старые сенаторы бились за свои древние привилегии, в тени Императора росла и крепла страшная, механическая сила, для которой не существовало ни дворянских грамот, ни театральных премьер.

С уходом Будберга пост военного губернатора оставался вакантным, и я ни секунды не сомневалась, что этот вакуум вскоре заполнят люди, готовые бездумно и жестоко исполнять волю тех, кто прячется за спиной неуверенного в себе монарха.

— Для кого бы её ни чистили, господа, — я плавно выпрямилась, возвращая на лицо маску безупречной светской хозяйки, — нам следует быть готовыми к тому, что весна в Петербурге будет холодной. А пока... не хотите ли выслушать, как чудесно перевели арии для оратории Гайдна? Говорят, музыка — лучшее лекарство от политических тревог.

Мужчины невесело усмехнулись, оценив мою иронию. Я направилась обратно в Малую гостиную, к дамам и разговорам о возвышенном, но мой ум уже лихорадочно выстраивал новые схемы. Кадровые перестановки начались. Большая игра входила в новую, опасную фазу, и мне нужно было срочно укрепить свои позиции, пока столичная сцена не покрылась льдом настоящей диктатуры.

Глава 29. Ледяные горы, кашемир и ярмарка тщеславия

Рождественский пост остался позади, и вместе с трескучими январскими морозами тысяче восемьсот третьего года в Петербург ворвался ослепительный, сумасшедший сезон зимних балов. Город, словно пытаясь забыть мрачные годы павловского режима, погрузился в безудержный праздник.

Днем, когда бледное северное солнце ненадолго выглядывало из-за свинцовых туч, эпицентром веселья становилась скованная могучим льдом Нева.

Я сидела в своей теплой, обитой бархатом карете, остановившейся на набережной, и с улыбкой наблюдала за традиционной русской забавой — катанием с огромных, искусно залитых ледяных гор. Прямо на речном льду высились сверкающие на солнце деревянные скаты. С хохотом, визгом и гиканьем нарядная публика и простой люд мчались вниз на небольших санках и специальных лубках. Мороз щипал за щеки, но адреналин согревал лучше любого вина.