Книга На переломе веков, страница 42 – Алексей Фирсов

Когда он вернулся в спальню, в его руках был пакет, запечатанный казенным сургучом. Выражение лица ротмистра изменилось неуловимо, но кардинально. Расслабленный, ленивый любовник, с которым мы вчера смеялись в театре, исчез. Передо мной стоял собранный, жесткий офицер.

— Что случилось, Вася? — я села, кутаясь в одеяло.

— Вг'емя вышло, Анна, — негромко ответил он, глядя на приказ. Его привычное грассирование прозвучало сухо и по-деловому. — Мой отпуск завег'шен. Госудаг'ь Импег'атог' пг'оводит масштабные маневг'ы и смотг'ы войск. Мой полк получил пг'иказ выступать. Я должен быть в штабе чег'ез десять дней.

Я молчала. Мой внутренний стратег прекрасно понимал: мирный Парижский договор 1801 года был лишь передышкой. Европа снова начинала нервно шевелиться, и Империи нужны были ее сабли.

— Вы уезжаете сегодня? — только и спросила я.

— Чег'ез два часа, — Денисов подошел к кровати и опустился на колени, взяв мои руки в свои. Его горячие, шершавые пальцы крепко сжали мои ладони. — Пг'остите меня, г'афиня. Я бы с г'адостью отдал половину жизни, чтобы остаться с вами в этих степях до самой зимы, но...

— Но вы солдат, Василий Дмитриевич, — я мягко перебила его, не позволив пуститься в извинения. Я потянулась и поцеловала его в жесткий шрам на скуле. — Я никогда не стала бы удерживать вас юбками. Езжайте к своему полку. Гусарам нужен их командир.

Сборы были молниеносными. Никаких слез, никаких долгих истерик в стиле Амалии Голицыной. Когда его экипаж, сопровождаемый денщиком и сменными лошадьми, выезжал со двора, я стояла на крыльце, прямая и спокойная. Денисов обернулся, отсалютовал мне фуражкой, и в его черных глазах полыхнуло такое безмерное, искреннее восхищение моей выдержкой, что оно стоило любых любовных клятв.

Коляска скрылась за поворотом аллеи, унося с собой шум, мужскую энергию и бьющую ключом жизнь. И я вдруг поняла что это конец нашего романа...Далее пустота....

В усадьбе воцарилась звенящая, невыносимая тишина.

Первые несколько дней я наслаждалась покоем, но вскоре осенние дожди загнали меня в дом, и на меня обрушилась чудовищная, глухая провинциальная скука. Соседские визиты без басистого хохота Денисова и его умения оживить любую компанию быстро потеряли всякую привлекательность. Я велела мажордому никого не принимать.

Я заперлась в библиотеке. Благо, покойный муж собрал здесь превосходную коллекцию. Я глотала книги одну за другой: Вольтер, Дидро, древнеримские историки, английские экономические трактаты, свежие французские романы, которые Жозеф исправно выписывал для меня из столицы.

Но чтение не спасало. Мой мозг, привыкший к бешеным скоростям, интернету и постоянному информационному голоду двадцать первого века, требовал работы. Мне было тесно в рамках простого потребления чужих мыслей.

В один из холодных октябрьских вечеров, сидя за массивным дубовым столом у камина, я бесцельно водила гусиным пером по чистому листу лучшей голландской бумаги.

Я вспомнила свою прошлую жизнь. Девочка Алиса. Студентка, оказавшаяся в ледяной воде и очнувшаяся в теле сироты Одоевской. Я вспомнила тяжелый, параноидальный взгляд Павла I, интриги Екатерины Великой, фальшивую улыбку Калиостро, циничный ум графа Воронцова. Я пережила смену веков, смену императоров, заговоры и убийства. Я владела тайнами, за которые в этой стране могли как озолотить, так и удавить шарфом в темной спальне.