Книга На переломе веков, страница 45 – Алексей Фирсов

Здесь пахло свежеиспеченными пирогами, корицей и детской присыпкой. Двое очаровательных малышей — погодков с румяными щеками — играли на ковре в гостиной. Дом сиял чистотой и тем особым, теплым светом, который бывает только в счастливых семьях.

Софья встретила меня без светской суеты, с искренней, мягкой улыбкой.

— Графиня Анна, какая честь, — она присела в реверансе, но в ее глазах не было ни страха, ни заискивания. — Матушка говорила, что вы спасли ее от графа Апраксина. Я вам бесконечно благодарна.

Мы сели пить чай с брусничным вареньем. Я смотрела на эту молодую женщину, которая нашла свое счастье не в бриллиантах и дворцовых интригах, а в надежном, скучном муже и детском смехе. Для моего ума она была самой нормальной, самой психологически здоровой женщиной во всей Российской Империи.

— Вы не скучаете по балам, Софья? — спросила я, с удовольствием отпивая горячий чай.

— Нисколько, — она ласково погладила по голове подбежавшего к ней сына. — На балах холодно, и люди там говорят не то, что думают. А мой Илья Петрович, хоть и не умеет танцевать мазурку, зато ни разу в жизни не лег спать, не поцеловав меня на ночь. Разве это не важнее?

Я улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается невероятное тепло.

Впервые за долгое время я нашла человека, с которым мне не нужно было играть роль Пиковой дамы или шпионки Потёмкина. Дом Софьи стал для меня московской гаванью. Я стала часто приезжать на Остоженку. Мы часами разговаривали о воспитании детей (я щедро делилась передовыми педагогическими идеями из будущего, выдавая их за английские трактаты), читали книги и просто молчали у камина.

Удивительно, но между мной — всемогущей сорокалетней вдовой — и двадцатилетней женой скромного чиновника завязалась самая крепкая, настоящая женская дружба. И эта дружба согревала мою московскую осень лучше любого французского вина.

Глава 23. Возвращение в туман и тени Аракчеева

Зима в том году пришла рано и беспощадно. Как только первые морозы сковали грязь и превратили дороги в твердый, звенящий путь, я распорядилась готовиться к отъезду. Москва была уютной, но Петербург — это сердце Империи, и именно там вершились судьбы, от которых зависело и моё будущее. Амалию, которая в Москве наконец обрела душевный покой, я решила взять с собой. Ей было полезно сменить обстановку и, возможно, найти достойную партию, оправившись от позора с Апраксиным.

К середине ноября мы уже были в столице. Мой петербургский дом, затихший на время моего отсутствия, вновь наполнился светом тысяч свечей. Я снова открыла двери своего салона. В этот раз я была предельно осторожна: никакого лишнего шума, только проверенные люди, тонкие намеки и ядовитые сплетни, превращенные в оружие.

Первым, кто навестил меня в новой гостиной, был британский посол, лорд Каткарт. Он всегда появлялся в моменты, когда в воздухе пахло грозой.

— Графиня, — произнес он, опускаясь в глубокое кресло и беря чашку чая с той элегантной небрежностью, которая свойственна лишь лордам. — Ваш отъезд сделал петербургские вечера невыносимо пресными.

— Не думаю, лорд, что скука — главная беда нашего города сейчас, — парировала я, внимательно изучая его лицо.

Лорд понизил голос, и в его взгляде мелькнула сталь.

— Вы правы. Интрига вокруг князя Волконского была лишь дымовой завесой. За ней скрывается гораздо более опасная фигура. Граф Аракчеев. Он теперь не просто тень Государя, он — его правая рука, его глаза и уши. Аракчеев не прощает того, что не может контролировать. И он не забыл, как вы когда-то нарушили его планы.