Книга На переломе веков, страница 3 – Алексей Фирсов

Она была затянута в плотное черное платье из крепа без единого украшения. Ее лицо, когда-то славившееся свежестью и румянцем, осунулось, заострилось и приобрело землистый оттенок. Глаза покраснели и запали от бесконечных бессонных ночей и слез. Страшная мартовская ночь, когда в Михайловском замке пьяные заговорщики зверски забили насмерть ее мужа, сломала эту сильную, властную женщину, разделив ее жизнь на «до» и «после».

— Ваше Императорское Величество, — я опустилась в глубокий, искренний реверанс.

— Ах, Аннушка... Оставьте эти церемонии, — голос Марии Федоровны дрогнул.

Она шагнула ко мне и, нарушая все мыслимые правила этикета, порывисто обняла меня. Я почувствовала запах ладана, тяжелых лекарственных капель и старых слез.

— Как я рада вас видеть, дитя мое, — Императрица отстранилась и заглянула мне в лицо. В ее воспаленных глазах мелькнуло удивление. — Боже мой... Вы совершенно не изменились. Время словно замерло для вас в Неаполе. Вы выглядите такой же юной, как в тот день, когда выходили замуж за графа Воронцова.

— Целебные воды и покой творят чудеса, Государыня, — мягко ответила я, помогая ей вернуться в кресло и садясь напротив. — А еще меня поддерживала ваша дружба. Ваши письма в Европу были для меня глотком свежего воздуха все эти годы.

Мария Федоровна горько, надломленно усмехнулась.

— Письма... Да, мы много писали друг другу. Вы были одной из немногих, кому я могла доверить свои мысли в те страшные годы, когда... когда мой супруг был так болен своими подозрениями.

Она запнулась. Даже сейчас, после всего, что сделал с Россией безумный Павел, она отказывалась признавать его тираном. Для нее он оставался мученически убиенным Государем.

— Вы знаете, что они с ним сделали? — внезапно ее голос сорвался на звенящий, полный жуткой ненависти шепот. Она подалась вперед, вцепившись бледными пальцами в подлокотники кресла. — Они разбили ему голову тяжелой табакеркой! Они душили его офицерским шарфом! Те самые люди, которые еще утром клялись ему в верности, ели с его стола! Пален, Беннигсен, эти проклятые братья Зубовы!

Я молчала, почтительно опустив глаза, позволяя ей выговориться. Мой внутренний историк прекрасно знал все леденящие кровь подробности той ночи.

— А мой сын... Мой Александр! — из глаз Императрицы покатились крупные слезы. — Он знал! Может быть, он не хотел убийства, но он допустил его! И теперь он сидит на троне, залитом кровью родного отца, а убийцы ходят по Зимнему дворцу, гордо подняв головы!

Она достала батистовый платок и судорожно промокнула глаза. Я подала ей стакан с водой, стоявший на столике.

— Простите меня, Анна, — Мария Федоровна сделала глоток и постаралась взять себя в руки. Ее спина снова стала прямой, как стальная струна. В ней проснулась та самая гордая немецкая принцесса, матриарх огромного семейства Романовых. — Я позвала вас не для того, чтобы заливать слезами ваше чудесное лиловое платье.

Она поставила стакан и посмотрела на меня долгим, оценивающим взглядом. В этом взгляде больше не было вдовьей истерики. В нем читался холодный политический расчет.

— Вы вернулись в Петербург вдовой. Очень богатой, независимой вдовой с безупречной репутацией, — медленно произнесла Императрица. — У вас нет здесь родственников, которым вы обязаны. У вас нет нужды выпрашивать милости у нового двора. Вы защищены именем Воронцовых.