Книга Изгнание, страница 105 – Елена Бауэр

— Вот теперь и расхлебываем. Дай Царь народу свободы тогда, глядишь, сейчас не лилась бы кровь. Ума не приложу, отчего вас так страшит Дума и отделение законодательной власти? – Николай Михайлович, который изначально планировал сдерживаться, вновь завел свою старинную песню на мотив Марсельезы.

— Да-да, давай еще церковь отделим от государства, как в твоей любимой Франции! Узнаю нашего Филиппа Эгалите! Бимбо, не боишься закончить, как французский принц, на плахе? – горько усмехнулся Владимир.

— За свободы и жизнь положить не жаль! – рассмеялся Николай Михайлович, который был вполне уверен, что участь казненного принца его минует. На дворе XX век. Какие плахи за свободомыслие?

— Знаем мы ваши свободы – блуд, злословие и пьянство! За лягушачью лапку готовы страну свою погубить, – ворчал Владимир Александрович, который на глазах превращался из заядлого гурмана и эпикурейца, обожавшего кружащийся в бесконечном оффенбаховском канкане Париж, в старика-моралиста. Михен готова была сгореть за него со стыда перед родней, как вдруг прежний ее супруг снова взял верх над вселившимся в него духом Александра III. – К слову, я слышал от Половцова, что как-то на Госсовете Ники пытался зацепиться за то, что слова «конституция» в тексте манифеста не звучало, на что Пален сказал ему: «Говорить, что Вы не дали конституции, значит куртизанить. Вы дали конституцию и должны ее сохранить. До сих пор мы погибали от всесилия бюрократии, а теперь потонем в демагогическом всесилии».

— Так и сказал? Куртизанить? – Александр Михайлович покатился со смеху. Долгие серьезные разговоры вгоняли Сандро в тоску, скоро он начинал искать любой повод для веселья.

— К слову, Александр I… – начал было его брат, который всех порядком измучил своими историческими изысканиями и рассказами как о фактах, так и о связанных со смертью Императора легендах, поэтому его попытка начать дискуссию на интересующую его тему осталась без внимания.

Гости перенесли все свое внимание на стол, стали расхваливать угощения и напитки.

— И как успехи у Витте? – полюбопытствовал Павел.

— Революцию в Москве можно считать успехом? Я вот думаю, быть может, он занял пост не для успокоения России, а наоборот? – продолжал развлекаться Сандро.

— Посмотрим, сможет ли он своими либеральными приемчиками усмирить толпу в Первопрестольной или все-таки придется прибегнуть к силе, – не без капли злорадства заметил Владимир, которого за глаза называли главным виновником «Кровавого воскресенья». – Голову даю на отсечение, всю вину за жесткие меры он свалит на Дурново, которого сам же в министры внутренних дел и протащил, или на Николашу.

— Петр Николаевич Дурново? – уточнила Ольга. – Наши сыновья вместе учились.

Всех-то графиня Гогенфельзен знала, всех привечала. Это она еще удержалась, не сообщила, что сын министра влюблен в ее Марианну.

Ольга внимательно следила за разговором, стараясь уловить любые нюансы настроения и мельчайшие оттенки тона гостей. Ей хотелось разобраться в политической ситуации, но еще важнее было понимать, кто и во что верит, чему симпатизирует и сочувствует, что терпеть не может, чтобы позже с каждым из них выстроить близкие, доверительные отношения. В тот вечер не было человека счастливее ее, ведь она принимала в своем доме царскую семью. Пусть пока это неофициальный прием. Лиха беда начало. Да, это было начало ее триумфа. Награда за ее долготерпение.