Книга Изгнание, страница 103 – Елена Бауэр

— Царь принимает все с удивительным, ежели не сказать странным, смирением, – недовольно ответил Владимир Александрович.

— Я слышал, что премьер-министр буквально вырвал манифест у Ники. Не понимаю, почему Витте так отчаянно это отрицает. Что в этом постыдного? Я полагаю, он не стоял с пистолетом у виска Царя. Скорее поставил ультиматум – либо его проект манифеста примут, либо он не станет премьером, при этом всеми доступными способами внушая, что никто кроме него вытащить страну из хаоса не сможет. Иначе я не представляю, как ему удалось протащить свой манифест, – всем известная нечистоплотность в интерпретации современных событий, а также увлечение сплетнями Николая Михайловича не вызывали доверия к его словам, даже когда он старался не искажать картину. – На Витте завязан вопрос займа у США и Франции, что, по-моему, весьма веский аргумент, чтобы прислушаться к его не совсем элегантному шантажу.

— Сергей Юльевич – интриган с большой буквы! Мы и его должны поблагодарить за смуту. Это ведь наш драгоценный граф Полусахалинский на каждом углу обличал позорную войну, подрывая престиж Императора, – вдруг обрушился на Витте Сандро, который и сам не брезговал винить во всех невзгодах Государя.

— А известно ли тебе, Сандро, что Витте считает ответственным за начало войны не только Ники, но и тебя. Ежели быть точнее, тебя и твою клику, – Бимбо прыснул на слове «клика».

— Клику? – Сандро никак не ожидал, что когда-нибудь удостоится применением к своей скромной особе подобного термина.

— Да-да, ты, Безобразов и Абаза – самая что ни на есть клика, – продолжал дразнить брата Николай Михайлович, веселя все общество.

— Еще б свое любимое словцо ввернул – камарилья, – Александр Михайлович слыл поверхностным весельчаком, однако всегда примечал характерные жесты или фразы человека и позже уместно и порой зло этим пользовался. – Я ничему не удивляюсь, он буквально вышвырнул меня из своего кабинета министров.

— Так ты говоришь, Витте вынудил Царя… Странно, я думал, это был Николаша, – вернулся к теме манифеста Павел.

— Вам, парижанам, виднее, – по-доброму усмехнулся Владимир Александрович, удивляясь, откуда у младшего брата столько деталей.

— У нас везде свои глаза и уши, – подыграл старику Пиц. – Это все Ольга Валериановна, ее давние почитатели.

— Начальник царской канцелярии, Александр Мосолов – мой… – Ольга успела прикусить язык и не ляпнуть «бывший шафер», чтобы не напоминать, что она уже была замужем до Великого Князя, хотя все были в курсе. – …давний приятель.

— Николаша мог, – согласился Алексей Александрович. – Это вполне в его духе.

— Альтернативой манифесту была диктатура. По словам Мосолова, который будто бы сам был свидетелем, когда Николаше предложили стать диктатором, он, достав револьвер, сказал Государю, что скорее застрелится, чем возьмет на себя эту роль, и потребовал подписать документ, привезенный Витте, – объяснил Павел.

— У них под носом баррикады воздвигают, губернаторов и министров взрывают, а они какой-то дешевый фарс разыгрывают, – поморщился Владимир. – Помяните мое слово, ни к чему хорошему сближение Ники с Николашей не приведет. Павел, ты слышал, у Николаши роман со Станой? Неужели Государь позволит ей развестись?

Владимир знал, за какие ниточки дернуть. Когда Стана встретила Великого Князя Николая Николаевича у своей родной сестры Милицы, которая была замужем за его братом Петром Николаевичем, она состояла в несчастливом, но законном браке. Ситуация весьма напоминала недавние скандальные истории Павла и Кирилла, но черногорские княжны были близки ко двору и рассчитывали на снисхождение Государя. В то время как остальные дамы, не найдя подхода к молодой Императрице, отступили или вовсе отвернулись, шипя и брызжа ядом, две черногорские сестрицы заполнили собой образовавшийся вокруг Александры Федоровны вакуум. Царю тоже сложно было лишиться поддержки последнего лояльного дяди.